Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 22 – Ольга ХЕ

День требовал обычного. Люди приходили со своими мелкими и не очень бедами. Мальчишке с порезанной ладонью — промывка и календула. Девушке с головной болью — настой василька и лёгкий «Ясный Утро» в четверть силу, чтобы не перетянуть струну вместо пульса. Госпожа Марта принесла пирожки «для поддержания сил» и новость: сосед-часовщик жалуется, что у него ночью «музыка» пропала. Выяснилось — не музыка, а диск-ловец из мастерской исчез.

К полудню заглянул Роберт Кросс. Он принёс мне один фарфоровый ступчик — «подарок из излишков», пояснил — и тревожную заметку.

— Слышали? — он кивнул в сторону улицы. — У «Хрономанта» ночью вытащили прибор. Всё чисто. Ни замки, ни сторожа не заметили. А сторож — старый глухарь. Говорит, только «давило в ушах».

— «Тихим местом» прошли, — сказала я, больше себе, чем ему. — Спасибо за ступку.

— И… — он запнулся, подбирая слова. — Если что-то… необычное заметите — скажите. Вам хватает врагов и без того. Город любит слухи.

Я кивнула. Мне нравился Роберт своим практическим умом и отсутствием «снисходительности». Уходя, он оглянулся на камертон — долго, прицельно. Но не спросил. И это я тоже отметила.

Ближе к вечеру, когда поток клиентов иссяк, я достала свои карты. Странно — в этой жизни я почти не раскладывала. В череде практики и бумажной бюрократии легко забыть, что у меня есть другой язык — язык символов.

Три карты легли сами.

Отшельник. Сильный, собранный свет в фонаре, который несут в темноте. Идти одной. Не звать на помощь рано.

Сила. Не про грубую мощь, а про мягкую, надёжную руку на гривах страхов. Тихая власть над собой.

Повешенный. Смена точки зрения. Видеть мир вниз головой, чтобы понять, где — небо, а где — земля.

— Три карты про терпение, — буркнула мандрагора. — Ненавижу терпение. Оно пахнет горечью.

— Зато редко взрывается, — ответила я. — Ночью останусь здесь.

— Ура, бессонница, — театрально вздохнула она. — Ладно. Я тоже не сомкну глаз. То есть… вы поняли.

Я сообщила мастеру Элмсуорту, что ночую внизу, задвинула внутренние щеколды и погасила все лампы, кроме одной — в дальнем углу. На стойке разложила: камертон, лавровый лист, шип-иглу, две маленькие чаши с солью и пеплом. Это была не война и не ловушка. Это была настройка.

Перед тем, как сесть, я закрыла глаза и подышала — четыре на вдох, семь на выдох. Две воды во мне сперва спорили, разбегаясь — одна стремилась в действие, другая — в тень наблюдения. Я не пыталась их перебороть. Просто подождала, когда они сами найдут общий берег.

Нашли. Камертон отозвался тихим, едва ощутимым дрожанием.

Город к полуночи выдыхает. Сначала оседают слои дневного шума, потом вязко тянутся ночные. В такие часы тишина — живая, как говорил Элмсуорт. В ней отчётливо слышно, как далеко за стеной кто-то переворачивается на другой бок, как стекло теплицы щёлкает от перепада температуры, как молоко в пекарне «доходит» до нужной кожи.

И в этой тишине, ближе к первому часу, в лавку вошёл… не звук. Отсутствие. Как тень, только в мире слуха. Я почувствовала, как дощечки пола подо мной перестали «петь» своими обычными нотами. На пороге легли чужие шаги — абсолютно беззвучные. Только растения вздрогнули: лунный шалфей сжал листья, мята качнулась без ветра.

Моя рука сама нашла камертон.