Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 24 – Ольга ХЕ

— Это не любители, — сказал он, вертя пластину в пальцах. — Это — школа. И — дорогая., не пряча.

— Академия — слишком громкое слово, — ответил он уклончиво. — Но кто-то, кто учился слышать, — да. Вы в одну игру играете. Впрочем, вы — за лавку, а они — за рыночную цену.

Он взвесил катушку на ладони.

— Возьму это к мастерам, кто у нас со слухом, — сказал. — Постараемся «описать» их ноту. И вы — список: кто приходил к вам за последние два дня, кроме постоянных соседей. Не для того, чтобы вас подозревать, — усмехнулся он уголком рта. — Для того, чтобы понимать, где струна дернулась.

Я дала имена. Госпожа Марта, мальчик с матерью, студент белобрысый, Роберт Кросс, два моряка, Мирейна — нет, Мирейна не приходила. И — в конце дня — мужчина в сером плаще, который ни о чём не спросил, только долго смотрел на теплицу. Я и забыла о нём. Теперь — записала.

— И ещё, — добавила я. — Знак на маске. Спираль. Левый завиток.

Инспектор кивнул — коротко, как ставят галку в памяти.

— Будьте осторожны, мадемуазель фон Эльбринг. Тихие — редко приходят один раз.

Когда он ушёл, я поднялась к госпоже Фальк — на минуту, без чайной церемонии.

— Я слышала, — сказала она мне ещё до того, как я открыла рот. — Вы не сломали — вы вывели. Хорошо. Но… берегите границу между вашими двумя водами. Тот, кто приходит без звука, — любит щели.

— У меня — порог, — сказала я.

— Порог — хорошо, — она улыбнулась. — Но лучшая защита — дом, который поёт так, что вор знает: ему здесь не место.

Эйзенбранд в стеллаже, выслушав о катушке, фыркнул, но в голосе его было явное одобрение.

— Контртон уловили, — заключил он. — Вы не тупица. Берегите пластину. Это — «флейта-перевёртыш», старый приём для глушения колебаний. Неправильно сыграешь — у самой уши заложит.

— Попробуем сыграть правильно, — ответила я. — И… — я чуть замялась. — Завтра — лекции. Я не могу пропускать бесконечно.

— Идите, — махнул он. — А я пока подумаю, как из вашего якоря сделать «фонарь». Несуразные термины у вас — как у поэтов.

— Потому что для вас всё — формулы, — сказала я. — А для нас — песни.

Он усмехнулся: призрак, который вспоминает, что когда-то смеялся живым смехом.

Вечером я вернулась в «Тихий Корень» и зажгла лампу у витрины. На новой вывеске, вырезанной рукой Элмсуорта, тени букв легли мягко, как шаль. Я поставила на стойку камертон и рядом — карты.

Три карты. На дорогу.

Звезда. Правильный свет в темноте.

Колесо Фортуны. Движение — не всегда падение.

Правосудие. Не месть, а равновесие.

— Ну, — сказала мандрагора, устраиваясь в теплице. — Похоже, у нас намечается музыка. Только смотри, не потеряй голос.

— Не потеряю, — сказала я. И впервые за много ночей почувствовала, что две воды во мне не спорят, а поют одну и ту же мелодию. В разных голосах — но вместе.

Завтра я шла в Академию — «как обычно»: на лекцию, где собирались те, кто учит слышать. А сегодня — дом пел. И я — вместе с ним.

Утром Академия пахла мелом и озоном. Я шла по галерее к аудитории резонансных дисциплин и чувствовала, как стены ловят и возвращают шум толпы — приглушённый, как в раковине. Над внутренним двором, между башней Астрономии и корпусом Алхимии, порхали механические стрекозы кафедры — студенты-технари прогоняли «линийную калибровку» перед практикумом. Идти в Академию после ночной «тиши» в лавке было странно, но необходимо: пропуски накапливались, да и слухи лучше гасить не в подворотнях, а в коридорах, где их рождают.