Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 33 – Ольга ХЕ

Камертон под пальцами чуть остыл. Я выдохнула и отодвинула его, чтобы не углубляться дальше — не было смысла требовать у воды лицо; лицо я всё равно не получу — не от карт, а от улицы.

— Что это даёт? — мадам Бройль говорила всё тем же ровным тоном, но глаза её потемнели: в эту картинку уместилось слишком много живого.

— Направление, — ответила я. — Там — связной. Не главарь. Девушка или юноша — молоды, рыжие, пальцы в красильнева индиго, значит — из квартала, не чужая. Кукла сломана — либо случайность, либо знак. Если знак — то детский, мягкий, без «грозы». Она — плачет. Её можно взять не силой. Её можно взять словом. На Улице Ткачей. Ночью или после дождя.

— Почему «после дождя»? — уточнила мадам Бройль.

— Потому что кукла мокрая. А рыжие волосы тянут воду, как губка. Значит, сцена не давняя. Для «тихих» это важнее, чем для нас. Они любят свежесть.

Я перевернула ещё одну карту — уточнение к камертону. Суд. На моей колоде ангел трубит в инструмент, больше похожий на камертон, чем на трубу: два стержня, колебания заметны ажурным узором. Поверх воды в миске прошла незримая волна, и на миг мне показалось, что я слышу тот самый «минус-звук», который приносил ко мне ночной гость. Связь между моим якорем, воровской «флейтой-перевёртышем» и «тихими местами» оказалась прямой.

— Камертон — ключ, — сказала я. — Наши пути пересекаются в резонансе, не в вещах. У них есть инструмент, который глушит, у меня — который зовёт. Там, на Ткачей, они оставили след, который можно «услышать». Вопрос — успеем ли мы раньше, чем они «уберут» свою рыжую.

Мадам Бройль молчала несколько долгих вдохов. В её молчании было больше решения, чем в речах многих мужчин на Совете.

— Я не хочу, чтобы вы шли туда одна, — сказала она, не став делать вид, будто уверяет меня в обратном. — И не хочу, чтобы вы «брали». Но вы можете дойти до угла. Вы можете увидеть, что видели в воде. После этого — инспектор Февер. Я передам ему общий контур — без «вашей» части. А вы — частное. Согласны?

— Да, — сказала я. Ровно потому, что это совпадало с моим собственным «как»: не геройствовать, а слушать.

Мы вышли из маленькой комнаты, и мадам Бройль вернулась к своей чашке чая, будто мы обсудили план рассадки на банкете, а не ниточку, за которую можно вытянуть «тихих».

— И — фон Эльбринг, — сказала она в дверях, — помните про де Винтера. Он уважает тех, кто выполняет правила — даже если ненавидит их ремесло. Сделайте чисто. Не ради него. Ради себя.

Улица Ткачей начиналась там, где торговая артерия уставала шуметь. Я специально пришла после полуденного дождя: камни ещё были тёмными, воздух пах индиго и мокрой шерстью. Верёвки с тканями висели над головой, образуя тенты, под которыми звуки гасли сами собой. В лавках — те же лица: женщины с закатанными рукавами, дети с синими от красителя пальцами, мужчины, привычные к гулу станков. Я не пряталась — шла как покупательница ниток и «чая для горла», задавая вопросы, которые не удивляют.

— Куклы здесь продают? — спросила я у старика у входа в лавку бечёвок.

— Ярмарки чаще, — буркнул он. — Но у Норы иногда бывают. Почему?

— Дочери подруги обещала, — улыбнулась я. — Она без глаза, сказала — «так моднее».

Старик фыркнул: «Тоже мне мода». Но махнул в сторону узкого переулка: «Вон там у Норы спроси».