Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 34 – Ольга ХЕ

Я не дошла до лавки Норы. У развилки, где брусчатка, казалось, уходила под воду, увидела её. Рыжие волосы, слишком правдивые, чтобы быть краской; мокрые пряди прилипли к вискам. На коленях — кукла, аккуратно завернутая в тряпицу. Девушка сидела прямо на ступеньке, не скрываясь, и тихо плакала — так, чтобы видеть дорогу и не привлекать лишнего внимания. Прохожие смотрели — и отворачивались: чужая беда, да и рыжих тут не любят — про них ходят сказки, что они «сжигают» краски.

Я остановилась на расстоянии, на котором слышно, но не пугающе близко. Опустилась на корточки, чтобы быть ниже её взгляда.

— Он тоже когда-то был целый, — сказала я спокойно. — Мой. В детстве. Я оторвала ему руку, когда злилась на мать. Потом пыталась приклеить. Не вышло.

Она вздрогнула, но не убежала. Прижала куклу сильнее, больно. Фарфор тихо хрустнул.

— Это не моя, — выдохнула она, — это… для знака. А я… — голос сорвался. — Я не хочу больше.

Я слышала не признание, просьбу. Пальцы у неё были в синеве индиго, ногти — короткие, обломанные. На запястье — тонкая верёвочка с узелком — то ли оберег, то ли привычка.

— Давай так, — сказала я, — я не спрашиваю «что» и «для кого». Я даю тебе выбор. Там, в конце улицы, есть клиника. У них сегодня появится «Тихая Ночь» — бесплатно. Заберёшь — попробуешь. Если сможешь спать — утром зайдёшь в лавку «Тихий Корень». Я — не инспектор. Но я знаю одного. Он слушает лучше, чем орёт. И у тебя будет шанс сказать то, что ты хочешь сказать. Не завтра. Не на площади. В кабинете. И — да — можно прийти с куклой. Её тоже можно будет попытаться склеить.

Она посмотрела на меня впервые прямо. Глаза — не зелёные и не карие, цвета подмоченного мха; ресницы слиплись. Взгляд был испуганный, но из тех, что могут решиться. Я достала из сумки кусочек чистой ткани и протянула. Она взяла, промокнула щеки. Слишком быстро для «девочки с улицы». Привыкла убирать «следы».

— Меня зовут Лея, — сказала она вдруг, не спрашивая моего имени. — Я… — и снова оборвала.

— Я — Люсиль, — ответила я. — Я здесь рядом, за углом. Если тебя увидит кто-то, кто не должен, — не заходи. Оставь куклу у пекарни, на подоконнике. Я пойму.

Лея кивнула еле заметно. Посмотрела на куклу так, будто извинялась, поднялась и тихо ушла в тень верёвок. Ветер качнул индиго-полотна, и улица зазвучала как море.

На обратном пути я зашла в клинику на Набережной и оставила три «Тихие Ночи» и два «Ясных Утра» — как обещала де Винтеру и мадам Бройль. На столе у старшей сестры оставила записку: «Для тех, кто сегодня плакал». Она не спросила, кто. Просто кивнула. В таких местах знают, что плач — не диагноз, но часто — симптом.

Вечером я отнесла мадам Бройль конверт с короткими, сухими строками: «Улица Ткачей. Рыжая. Имя — Лея. Кукла — знак. Связной, не организатор. Руки в индиго — из квартала. Время — после дождя». И вторую записку — для инспектора Февера: то же самое, но с припиской: «Проверить лавку Норы (куклы). Переулок у бечёвок. Завитки на дверях — левый спираль?»

Домой — в «Тихий Корень» — я пришла на закате. Мандрагора высунулась и подавила любопытство, как умела.

— Пахнешь краской и городом, — сказала она, вглядываясь. — Нашла?

— Нашла «нить», — ответила я. — Но тянуть буду не я.

Я поставила камертон на стойку, как ставят свечу, когда ждут гостя. Вечерняя тишина легла правильно — живо. Послезавтра — публика, приборы и ледяной тон де Винтера. Сегодня — Улица Ткачей плачет тихо. И в этом звуке было что-то гораздо более важное, чем спор о «скрипках»: чьё-то «не хочу больше». Если повезёт — мы успеем довести этот звук до того, кто умеет слушать без дубины.