Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 31 – Ольга ХЕ

— Я не стою в одиночку, — ответила я. — За моей спиной — приборы. И люди, которым не нужна дубина. Им нужна скрипка.

— Скрипку легко разбить, — ответила она. — Увидимся послезавтра.

Когда я вышла на площадь, небо уже было тяжёлым, свинцовым; ветер трепал флаги на башнях. В этом ветре было что-то от голоса де Винтера: холодно, но ясно. Я шла к «Тихому Корню», мысленно раскладывая вечер: теплица, порог, серия в Лаборатории Три, доставка в клинику. Дом пел свою живую тишину, и я поймала себя на том, что не думаю о слове «гадалка» — только о слове «проверка». Послезавтра мы сыграем не на моих условиях. И это — честно.

После ледяного разговора с де Винтером коридоры Арканума звенели шёпотом. Слова «послезавтра», «слепые пробы» и «публикация» катились по каменным сводам, как шарики ртути. Я уже свернула к Лаборатории Три — гонять серию до тошноты, чтобы пальцы не дрогнули на публике, — как меня перехватил курьер в серой ливрее факультета.

— Мадемуазель фон Эльбринг, — он говорил слишком тихо для слуха, но достаточно отчётливо для смысла. — Декан мадам Бройль просит вас на минуту. Через служебный коридор.

Слово «просят» и «через служебный» в одном предложении означает: дело деликатное. Я пошла. Холодный узкий проход пах лакированным деревом и лимонным мылом. В конце — дверь без таблички. Курьер постучал дважды, открыл и исчез.

Кабинет мадам Бройль был удивительно тёплым. Никаких показных реликвариев — только светлая древесина, два окна на внутренний сад и плетёные абажуры, дающий мягкий, рассеянный свет. Она сидела прямо, как струна, в кресле у низкого столика с фарфоровым чайником. Невысокая, сухопарая, с белыми, как скала, волосами, собранными в гладкий валик. Её присутствие было тише, чем у де Винтера, но совсем не слабее — как струя, которая точит камень, пока другие швыряют его.

— Благодарю, что пришли сразу, — она кивнула на противоположное кресло. — Чай?

— Спасибо, — я села, стараясь не смотреть на закрытый шкаф у стены — такие шкафы в кабинетах деканов всегда хранят «слишком много».

Она не стала ходить вокруг да около.

— Вы знаете, — сказала мадам Бройль, наливая чай, — что я не терплю сектантства ни в науке, ни в ремесле. Меня не интересуют чужие «веры». Меня интересует порядок и безопасность. Сейчас в городе есть оба — угрозе. Лорд-следователь де Винтер здесь не для красоты. Серия ограблений артефактов продолжается, и некоторые имена доноров — она коснулась пальцем стола, не произнеся фамилии, — слишком громкие, чтобы я спала спокойно. Открыто вмешиваться мне нельзя: политика. Поэтому я обращаюсь к вам не как к студентке. Как к человеку, который умеет слышать… иначе. И обладает инструментом, к которому у меня — давайте говорить честно — нет доступа, — её взгляд скользнул к моей сумке, будто видя сквозь кожу тетрадь и карты.

Я кивнула. Мы переступили границу, за которой хорошее общество притворяется, что карты не существуют.

— Вы просите меня… посмотреть, — осторожно уточнила я. — Не вмешиваясь в расследование?

— Именно, — она поставила чашку на блюдце так аккуратно, будто закрывала крышку скриньки с порохом. — Мне нужен ориентир. Образ. Зацепка. Что-то, что можно будет тихо передать тем, кто действует официально. Это не поручение. Это просьба. И — да, — я понимаю, что вам это может стоить репутации, если мы ошибёмся. Поэтому — вот, — она придвинула ко мне плоский конверт с сургучной печатью факультета, — доступ на ночь в Малую аудиторию Г для ваших… «чистых» процедур. И временной пропуск в Старую картотеку резонансных дел. Я не прошу вас ловить воров. Я прошу вас настроить нам слух.