Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 56 – Ольга ХЕ

Я осталась стоять посреди руин, но чувствовала себя иначе. Боль и отчаяние никуда не делись, но под ними прорастало что-то твёрдое, как корень. Упрямство. Ярость. Решимость.

Эмиль подошёл ко мне с веником и совком.

— С чего начнём, миледи?

Я взяла у него веник.

— С самого большого осколка, Эмиль, — сказала я. — Они пришли, чтобы сломать нас. Мы покажем им, как строить.

И мы начали убирать. Метла скребла по полу, собирая в кучу стекло, землю и растоптанные травы. Это был первый звук в мёртвой тишине. Звук начала. Звук ответа.

Утро после разгрома начиналось не с кофе и не с работы — с пустоты. Тишина «Тихого Корня» была не той живой, певучей тканью, к которой я привыкла, а обугленным полотном. Каждый шаг отдавался скрипом по стеклянной крошке, каждый вдох пах чужим железом, разлитым маслом и сломанной зеленью. Мы с Эмилем убирали до рассвета, и всё равно казалось, что грязь въелась не в доски — в меня.

К полудню пришли свои. Мастер Элмсуорт принес новые полки — тяжёлые, из дуба, с мягкими кромками; Роберт Кросс — ящики чистого стекла и два набора весов, «пока ваши в ремонте»; госпожа Марта из пекарни — хлеб и глиняную миску супа, ещё горячего. «Тени» на углу делали вид, что не видят наших слёз и усталых улыбок, и я была им благодарна за этот невидимый зонтик.

— Мы построим ещё лучше, — ворчал Элмсуорт, подгоняя стамеску. — Дуб любит правильные руки. Кто ломал — тот дерева не любит. А дерево умеет помнить.

«Дерево помнит», — отозвалось во мне. Город — не только камень. Он — корни под мостовой, ветви во дворах, балки под потолком. Если «тихие» умеют заходить по «минус-местам», мне тоже нужен свой лес — не для нападения, для защиты. Человеческая охрана полезна, но они нажимают на курок, когда беда уже у порога. Мне нужен кто-то, кто услышит, когда беда только дышит в щель.

Я вспомнила разговор с госпожой Фальк: «Граница между вашими двумя водами, дитя. Тот, кто приходит без звука, любит щели». И ещё — старую песенку, которой бабка выманивала из садов крошечных духов росы: звенеть ложечкой о край глиняной чашки да подкрадываться к отражению луны.

Мне нужен был лесной собеседник. Городской лес — живущий в сучках полок, в древесных жилах половиц, в корнях платана во дворе. Не домовой — он есть, но ему тесно в тревоге. Не призрак — они любят истории и имена. Лесной — тот, кто знает, как строить тишину не из пустоты, а из листа и воды.

Имя пришло само: Блик. Не потому что «взгляд» — потому что «блик»: зерно света на воде, серебряная капля на кончике листа, тонкая полоска лунной пыли на стекле. Я знала о таких от Фальк; она называет их «межевые» — сущности границ, живущие в местах, где одно переходит в другое.

Я решила позвать.

После полудня, когда новые полки уже держали стену, а мы с Эмилем промыли деревянный пол солёной водой и настоем зверобоя, я подготовила место в оранжерее. Городские «Тени» остались у двери — молча; я предупредила, что буду «настраивать фон», и попросила не входить. Они кивнули, привыкшие, что в их работе существуют вещи, которым лучше не мешать.

Я вынесла на низкий стол:

— глиняную чашу с дождевой водой — собранной этой ночью с карниза, ещё несущей на себе «про вчера»;

— ложечку из берёзы — свежую, выструганную Элмсуортом;