Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 58 – Ольга ХЕ

Я взяла три семени, пропустила через воду — «сделать своим» — и аккуратно разложила по углам оранжереи: к серебряному папоротнику, к мандрагоре и к лунному шалфею. Остальные высыпала в небольшую плоскую чашечку и поставила под стол — «кладовую». Снаружи, у двери в лавку, я мелом вывела простую фразу: «В оранжерее не лгут». Рядом — маленький завиток света, которого не видели чужие глаза, но прекрасно «читали» листья.

— Глупость, — пробурчала мандрагора, но аккуратно перевернулась так, чтобы новый «сторож» видел её лучше. — Хоть кто-нибудь теперь справится хоть с одним «как вы? — хорошо»?

— Те, кому нужно — справятся, — ответила я. — Остальным — в прилавочной зоне. Там — говорим языком цифр.

Сделка — это не слова на воде. Это ежедневные поступки. Я знала, что заплачу семенами — значит, каждое полнолуние мне нужно будет быть здесь. Я знала, что «не лгать» — значит, я иногда буду закрывать шторы и плакать посреди грядки — и говорить «мне страшно». И я знала, что взамен получу: лёгкий шелест — предупреждение — если «мёртвая» тишина попытается лечь на мой дом; шорох листьев — если кто-то войдёт, несущий ложь как нож. Нет, Блик не будет выбрасывать из лавки людей. Он — лес, не дубина. Он будет путать пути, гасить неверные шаги, делать заметным то, что пытаются спрятать.

Проверка случилась сразу же.

К вечеру в лавку вошёл новый клиент — мужчина средних лет, чисто одетый, с гладкими руками. Он попросил «что-нибудь от головной боли». В его голосе было то самое «ровно», которое любят «тихие»: гладь, за которой — яма. Эмиль, став у прилавка, камертон чуточку одёрнул — тяжело, как тетива.

— Профиль, пожалуйста, — вежливо сказал Эмиль. — Имя можно не писать — псевдоним пойдёт. Три поля: тело, ум, окружение.

Мужчина усмехнулся:

— Мы же здесь без формальностей? Вы — лавка, не клиника.

— У нас это — порядок, — ответил Эмиль, не отступив ни на шаг. — Так работает.

Тот нехотя взял перо. Я видела, как он прикусил губу, как взгляд его скользнул в глубину лавки — к оранжерее. «Проверяет», — холодно отметила я.

— Можно я… сам посмотрю травы? — он сделал шаг к стеклянной двери.

— Конечно, — успокаивающе сказала я, — только напомню: в оранжерее у нас правило. Не лгать.

Он улыбнулся шире:

— А я и не собираюсь. У меня просто голова болит.

Он переступил порог оранжереи — и воздух сместился. Листья лунного шалфея дрогнули, как от ветра, хотя кирпичный двор молчал. Серебряный папоротник на миг стал тусклее — не от страха, от концентрации. Блик был здесь.

Мужчина остановился у столика, где лежали связки мятных листьев, и сказал — ровно:

— Как у вас тут… мило.

Слово «мило» упало в тишину как сухая ветка — и треснуло. Нет, не громко. Просто шорох стал другим. Мандрагора приподняла лист и шепнула, так что слышали только мы:

— Пахнет железом. Не головной болью. Держит под языком «зачем».

— Давайте так, — сказала я мягко, подходя ближе. — Если у вас и правда болит голова — мы решим это лучше у прилавка. Здесь — мы не лжём. Даже себе.

Он на миг растерялся — не от слова, от того, что он почувствовал некое легкое сопротивление — как паутина легла на лицо. Совсем невесомую, но отчётливую. Блик положил ладонь — незримую — на его плечо. И тот, словно споткнулся.

— У меня… — он опустил глаза, — и правда болит. Но я ещё… хотел посмотреть, что вы… делаете. Потому что… — лёгкий металлический отблеск в глазах — «служба». — Потому что в городе… говорят.