Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 96 – Ольга ХЕ

Я сняла туфли, стала босиком на камень и втянула в лёгкие тёплую, густую тишину. Дышать — по протоколу и по жизни — стало привычкой. Рядом за прилавком Эмиль скрипел пером — доводил до ума расклад «дождика», «пылей» и «вязи» по ячейкам. «Тени» у входа сменились час назад; ночь была та самая, когда город даёт забыть, что днём он — стая. Я позволила себе две минуты без мыслей о «Комиссии», Домах и чужих печатях.

Первым почувствовал не я. Блик шелохнул светом — едва, как если бы по воде лёгкой лапой прошёлся кот. Серебряный папоротник в ту же секунду стал темнее — на полтона — не от страха, от сосредоточенности. Где‑то под самой крышей шевельнулся не воздух и не мышь — шевельнулась пустота.

— Пахнет железом, — пробормотала мандрагора, не открывая из «зрения» ни одного листа. — И клейким дымом. Не вашим.

Я подняла голову к стеклянной форточке под потолком — той, что ведёт к двору. По её кромке пошла едва заметная дрожь — не от ветра. Как если бы по стеклу провели ногтем с обратной стороны. «Минус» — «текучка», не «капсула». Он разминал шов, как портной — мушку на ткани, чтобы ввести нитку. «Тишина» чужая сунулась сюда, как палец, которому обещали, что «никто не заметит».

— Эмиль, — позвала я тихо, — план «Д». Без героизма.

— Есть, — так же тихо ответил он. Я слышала, как за прилавком откинулась дощечка — открывая узкий «карман» между доской и стеной; как лязгнуло сопло «дождя»; как шорохнул мешочек «пыли» в его кармане.

Снаружи, у витрины, колокольчик тихо дёрнулся — не звоном, движением воздуха. Я не услышала шагов — их не было. Был ровный, сухой шёпот, как у ножа по льду — «звук» скобления. «Звуковой ключ» на восковом пороге — опять. Наш узор Элары выдерживал такие «скрипки», но у чужих в руках появился инструмент, нацеленный на «живой» контур: тонкие иглы «минуса», которые сушили восковую защиту изнутри, как глина потрескивает в печи.

— Снять? — шепнул Эмиль.

— Не снимать, — ответила я. — Держать «тишину» на швах, «дождь» — на металл. Блик — держи.

Блик шевельнул чуточку светом в чаше — как ответ «слышу». Серебряный папоротник слегка засопел — как старый кот, который уселся на подоконнике, чтобы не дать отодвинуть штору.

Тогда они изменили ход.

Через форточку в оранжерею тихо, почти лениво, провалился маленький чёрный шарик — размером с орех. Он не ударился о камень — он «присосался» к воздухе и отпустил. Запахло не резиной и не серой — сладковато и странно — так пахнет жареная мята и подгоревший сахар. «Сонный дым» — подумала я и в ту же секунду поняла, что ошибаюсь: не «усыпляющий», «поглощающий». Он не вводил в сон — он грыз кислород. Следом через щель, будто сползая с нитки, провалился второй «орех» — тонкий, матовый. Это был не дым. Это был фосфор.

— Ложись! — крикнула я уже вслух, ломая правила «не шуметь» на моих же глазах.

Эмиль вывалился за прилавок в прилавочную, накрыв головы тряпицами, сдернул на себя толстую холстину, которую мы держим на случай пожара. Я выхватила пульверизатор «дождя» и почти не целясь, шарахнула «по швам»: по форточной раме, по железу на полке, по перилам стеллажа, по всякому металлу в зоне. «Ноль» сел — ровно. Фосфор вспыхнул всё равно — коротко, ярко — но не как задумывали те, кто бросил: вместо «хищного белого язычка» — хрипящий плевок, душный, едкий, но локальный.