Книга Выжившая назло мужу, не влюбись в дракона!, страница 4 – Петра Пугачева

— Выбита снаружи, какой-то мужик прибежал её предупредить.

Мужик?! Деревенская девушка!

— Молоко ещё не свернулось, а ведьма выдула целый кувшин, она или летает на метле, или спит под кустом.

Вот же, наблюдательные какие.

— Или тот, кто выломал дверь, разбудил её. Чуете чем пахнет?

Спор остановил уставший, наверное, он был у них главным:

— Если бы она сбежала по дороге, то забрала бы всё это. Значит она ушла Туда. Простукивайте стены. Может повезёт найти ход.

О нет!

— Может не надо? Помните, что было в тот раз? — сказал басом один из инквизиторов.

Не знаю, что было в прошлый раз, но я с ним была абсолютно согласна: не надо.

— За шкафом дверь!

Я всё же начала грызть ногти.

— Вы что все забыли, что было в прошлый раз?! — тот же низкий голос вдруг дал петуха.

Да, пусть послушают парня.

— Эй, кто там дрожит? Ты первый.

"Пойдём, — подошёл ко мне отец, — мы сделали, что могли".

Я послушалась.

Совесть, конечно, кусалась: надо было заставить старушку уйти из домика, может не всегда стоит быть послушной?

Но зря я волновалась за Синий Нос. Не было никакой двойной стенки в её избе.

Была магия.

Немало людей перепугали инквизиторы, пока вопили в дырках деревенских сортиров. Неизвестно поняли ли сами, как там оказались, но нашу старушку так и не поймали. И любой деревенский отказывался с этого момента иметь с ними дело, зажимая рукой нос.

Ещё несколько недель мы с семьёй смеялись над инквизиторами. Но эта история была трагедией, а не комедией.

Потому что только ведьма могла нас спасти.

Осторожно: следующие две главы — эмоциональная мясорубка. Это история о мести. И героине будет за что мстить.

Не прошло и недели, как запах медовых цветов и парного молока в родительском доме сменился на смрад болезни.

Злая зараза.

Я болела легче родителей и братьев, поэтому ухаживала за ними.

Моё лицо тоже было покрыто коростами.

Мне тоже было холодно.

Моим глазам больно от света.

Первое время казалось, что братья притворяются, что им хуже, чтобы самим не выносить булькающие вёдра, да не забирать хлеб и молоко, что оставляли у ворот соседи.

Но спустя неделю я выздоровела, а семья угасала.

— У тебя была такая хорошая кожа, такая хорошая, — мама много болтала сиплым голосом, — я всегда всем говорила, что девочка моя пусть и не красавица, далеко не красавица, зато волосы густые и кожа хорошая.

Коросты к тому времени с меня уже сошли, но оставили рытвины на круглом деревенском лице. А моя гордость — крепкие косы в кулак шириной — вылиняли. Превратились в длинные мышиные хвосты.

— Бедная моя, — продолжала мама, — бедная моя девочка, никто тебя не полюбит. Не поцелует. Теперь тебя даже беззубый старик в жены не возьмёт.

Я стискивала зубы, благо они у меня ещё были, и старалась не смотреть в начищенный противень, что стоял на улице возле крыльца.

Я любила выходить из дома — на улице свежо, ветер трепал то, что осталось от волос, и на пару минут можно было сделать вид, что двухнедельного кошмара не было.

Я шла привычно забрать молоко у ворот, но его не оказалось.

— Я здесь, — выпрыгнул Обор из-за куста ежевики.

Я отшатнулась. Нас разделяли только редкие доски забора.

— Не подходи, заразишься.

Да и вблизи меня увидеть удовольствие малое. И так красавицей не была.

А вот Обор — красавец, хоть у него тоже круглое деревенское лицо. И нос картошкой. Только это его ни капельки не портило.