Книга Попаданка. Замуж по принуждению, страница 147 – Юлий Люцифер

Потому что еще секунда, и либо я бы поцеловала его снова, либо сказала что-то такое, после чего нам обоим пришлось бы жить уже в другой реальности.

А другой реальности сейчас было и так слишком много.

— Идем к Эдриану, — сказала я наконец.

— Да.

— И, пожалуйста, — добавила, делая шаг мимо него по галерее, — без новых признаний до вечера. Мне надо хотя бы пару часов побыть в иллюзии, что я еще управляю собственной головой.

Он пошел рядом.

Слишком близко.

Но уже не касаясь.

— Попробую, — сказал спокойно.

— Ложь.

— Возможно.

— Невыносимый.

— Уже было.

И я, против воли, все-таки усмехнулась.

Потому что после такой правды нам обоим нужна была хотя бы эта тонкая, язвительная нитка привычного.

Потому что без нее бездна была бы уже слишком открытой.

Остаток дня тянулся мучительно медленно.

Наверное, именно так всегда и бывает перед катастрофой: время вдруг начинает расползаться, как воск по свече, и каждая мелочь становится слишком отчетливой. Скрип двери. Шорох юбки. Звук шагов в коридоре. Далекий звон посуды снизу. Все будто нарочно подчеркивает, что мир еще держится — пока.

А я уже знала: к ночи он либо устоит, либо рухнет окончательно.

Я пыталась читать.

Не вышло.

Пыталась спать.

Смешно.

Пыталась смотреть в окно, как будто серый двор Вальтеров мог принести хоть одну новую мысль.

В итоге просто ходила по комнате, как зверь в клетке, снова и снова возвращаясь к одному и тому же:

Если дойдет до выбора, он не выберет долг против меня.

Эти слова били в голову хуже страха.

Потому что после них уже нельзя было делать вид, будто я все еще просто вынужденная жена в центре чужого кошмара.

Нет.

Теперь я была женщиной, которую он выбрал вслух.

И именно это делало ночь опаснее любого ритуала.

Когда Лисса принесла мне еду, я почти не тронула ее.

— Леди, вам нужно поесть, — сказала она тихо.

— Мне нужно, чтобы этот дом однажды сгорел без возможности восстановления.

Она нервно моргнула.

— Это… позже?

— Очень надеюсь.

Я все-таки заставила себя выпить бульон и немного хлеба. Чисто потому, что идти под дом на пустой желудок казалось особенно дурной формой самоубийства.

К сумеркам я уже была собрана.

Темное платье без лишних деталей. Волосы убраны туго. На запястье — повязка поверх метки, хотя скрыть ее до конца уже было невозможно: знак под кожей жил своим светом, иногда вспыхивая серебром на сгибе руки. В карман я убрала медальон его матери. Не потому, что он был нужен для ритуала. Потому что почему-то не могла оставить его в комнате.

Словно он сам был частью правды, которую нельзя больше отпускать.

Стук во внутреннюю дверь прозвучал ровно в тот момент, когда я заканчивала застегивать манжет.

Я замерла.

Потом открыла.

Кайден стоял уже готовый. Черный камзол, темная рубашка, волосы убраны назад, лицо бледнее обычного, но собранное до последней черты. Рана под одеждой все еще тянула — я чувствовала. Но сегодня он держал боль так, будто тоже решил: если уж падать, то после.

— Время, — сказал он.

— Какая неожиданность.

Он скользнул взглядом по моему лицу, по платью, по запястью, где повязка скрывала метку.

— Боишься?

Я честно выдохнула.

— Да.

Уголок его рта дрогнул.

— Хорошо.

— Вам явно стоит поработать над репертуаром.

— Не сейчас.

— Вот это особенно пугает.