Книга Попаданка. Замуж по принуждению, страница 156 – Юлий Люцифер

— Вы же понимаете, что теперь все стало еще хуже.

— Да.

— И это был не вопрос.

— Я знаю.

Я закрыла глаза на секунду.

Потом открыла.

— Что теперь делать с этим?

Он посмотрел на меня так, будто вопрос был не про поцелуй.

Про все.

Про нас.

Про дом.

Про шов разрыва.

Про то, как жить после того, как больше нельзя скрывать.

— Пока — пережить ночь, — сказал он. — Потом утро. Потом совет. Потом Селену. Потом брата. Потом все остальное.

— Какая романтика.

— Я предупреждал, что из меня плохой выбор.

— Поздно.

Слово сорвалось раньше, чем я решила, хочу ли повторять его снова.

Но он услышал.

Конечно.

И в этот раз не стал шутить.

Только смотрел слишком долго.

Слишком глубоко.

И я почти физически чувствовала, как дорого ему обходится это молчание — не сказать лишнего, не схватить, не сделать следующий шаг, который уже будет не про поцелуй, а про нечто куда более необратимое.

Цена желания.

Вот она.

Не в том, что нас могут осудить.

Не в том, что дом увидит.

Не в том, что метка может усилиться.

А в том, что желание между нами теперь слишком настоящее, чтобы жить отдельно от всего остального. Оно сразу цепляется за боль, выбор, долг, страх, вину, защиту, правду.

И каждый следующий шаг будет стоить гораздо больше, чем просто тела.

Кажется, он думал о том же.

Потому что сказал очень тихо:

— Если мы сейчас пойдем дальше, это станет не просто личным.

Я моргнула.

— А сейчас, по-вашему, это что?

— Сейчас у нас еще есть шанс остановиться до того, как это начнет влиять на решения.

Я уставилась на него.

— Вы серьезно думаете, что оно уже не влияет?

Он не ответил сразу.

И вот эта пауза все сказала за него.

Да.

Уже влияет.

Конечно.

Начиная хотя бы с того момента, как он выбирал меня у камня не как ключ, а как меня.

Начиная с круга.

Начиная, черт бы его побрал, возможно, еще до алтаря.

— Значит, поздно, — сказала я тише.

— Возможно.

— Ненавижу это ваше слово.

— Знаю.

Я подошла к столу, чтобы хоть чем-то занять руки. Провела пальцами по шкатулке Эвелины, по медальону, по краю раскрытой книги. Комната вдруг снова напомнила, где мы вообще находимся: не в уединении для красивой сцены, а в доме, который еще утром мог рухнуть, где под западным крылом сидят люди совета, где Селена наверняка уже строит новую игру, где брат Кайдена вытаскивает старые архивы, а по коридорам ходит память всех женщин, которых сюда вели как расходный материал.

— Эвелина, — сказал он.

Я не обернулась.

— Что?

— Посмотри на меня.

— Нет.

— Почему?

Я все-таки повернулась.

— Потому что если посмотрю, я снова вас поцелую, а вы только что очень убедительно объяснили, что это плохая идея.

Тишина.

Потом его голос — ниже, чем раньше:

— Это была не попытка остановить тебя.

Ох.

Проклятье.

Я медленно выдохнула.

— Я в курсе.

— Тогда почему…

— Потому что я тоже умею останавливаться не только из страха, — перебила я.

Он замолчал.

Слишком надолго для человека, у которого обычно на все готов ответ.

И я вдруг поняла: попала.

Не хуже, чем он обычно попадает в меня.

— Хорошо, — сказал он наконец.

— И это все?

— Ты ждешь, что я буду спорить с твоим здравым смыслом?

— Не знаю. Возможно, немного.

Уголок его рта дрогнул.

— Опасная честность.

— Это ваше дурное влияние.

— Возможно.

— Боже, опять.

Он сделал шаг ко мне.

Только один.