Книга Попаданка. Замуж по принуждению, страница 98 – Юлий Люцифер

Лицо стало страшно спокойным.

— Я не собирался доводить до этого.

— До чего именно? До того, чтобы я сама узнала, что для вашей прекрасной сделки я нужна еще и как будущая мать нужной крови?

— Эвелина.

— Не надо!

Я сама не заметила, как вскочила.

Стул заскрипел по полу.

— Не надо сейчас этим тоном, будто вы хотите меня успокоить. Не надо вашим голосом, вашим лицом, вашей чертовой выдержкой делать вид, что это можно как-то нормально пережевать и положить между хлебом и сыром на ужине!

Он тоже поднялся.

Слишком медленно для человека, которому не больно.

Но поднялся.

— Я и не делаю вид, что это нормально.

— Тогда почему молчали?!

— Потому что не собирался позволять им дойти до этой стадии.

Я рассмеялась.

Резко.

Почти безумно.

— Им? Вы все еще говорите “им”, как будто сами не стоите по колено в этой сделке!

Он шагнул ко мне.

— Я стою в ней, чтобы не дать ей добраться до тебя дальше.

— Слишком поздно!

Слова ударили в комнату, и вместе с ними ударила метка.

Жар пронзил руку.

И в ту же секунду я почувствовала его — не как раньше, не кусками.

Целиком.

Боль в боку.

Ярость на договор, на корону, на этот дом, на самого себя.

Страх.

Настоящий. Живой. Почти звериный. Не за власть. Не за тайны. За меня.

И что-то еще — темное, сдерживаемое, почти мучительное — его собственное нежелание даже прикасаться к мысли о ребенке в рамках этой сделки. Отвращение. Гнев. И в глубине — крошечная, едва допустимая тень другой мысли, настолько запрещенной, что он давил ее мгновенно, еще до формы.

Я выдохнула резко.

Слишком много.

Слишком.

Он застыл.

Понял, что я почувствовала больше обычного.

— Черт, — тихо сказал он.

— Да, — прошептала я.

Мы стояли посреди комнаты и смотрели друг на друга, как будто только что разодрали последнюю завесу между собой.

Потому что это уже было не “я догадываюсь”.

Не “мне кажется”.

Не “он, наверное, чувствует”.

Я знала.

Он не хотел этого.

Так же.

Так же сильно.

И именно это почему-то ломало ярость хуже всего.

— Сядь, — сказал он тихо.

— Нет.

— Ты сейчас упадешь.

— Пусть.

Он подошел ближе.

Я должна была отступить.

Правда.

Но не смогла.

Потому что после того, что почувствовала через метку, пространство между нами стало не просто близостью. Оно стало почти обнажением.

Без права врать.

— Я не собирался позволять кому-либо сделать из тебя сосуд для этой дряни, — произнес он очень тихо. — Слышишь? Никому. Ни короне. Ни Арденам. Ни собственному дому, если придется.

Я смотрела на него и понимала: вот это — правда. Чистая. Темная. Яростная. Но правда.

— Тогда почему вообще женились? — спросила уже без крика. Почти устало.

Его лицо изменилось.

Не сильно.

Но в глазах проступило то, что я уже начинала узнавать слишком хорошо: чувство вины, которое он не считал своим правом, но носил все равно.

— Потому что, — сказал он глухо, — если бы не я, тебя бы отдали тому, кто принял бы это условие спокойно.

Тишина.

Проклятье.

Вот так он и побеждал.

Не уговорами.

Не давлением.

Правдой, от которой нельзя отмахнуться без остатка.

Потому что если представить на его месте человека, которому действительно все равно, во что превратится жена-ключ… то да. Да, я бы уже, возможно, была не в этом доме, а в куда худшем месте.

— Ненавижу, когда вы говорите вещи, после которых сложно оставаться только злой, — выдохнула я.