Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 14 – Юлий Люцифер

Я коснулась пальцами щеки.

Потом шеи.

Ключицы.

Тела под сорочкой.

На тонкой коже вдоль ребер проступали бледные тени старых синяков. На шее — почти сошедший след, будто когда-то слишком крепкие пальцы сжались там, где не должны были. На внутренней стороне руки — маленькая точка, как от иглы или булавки. А у основания волос, если присмотреться, скрывался старый тонкий шрам.

Болезнь не оставляет на женщине такой почерк.

Чужая воля — да.

Я смотрела в зеркало и вдруг почувствовала не страх даже.

Ярость.

Почти холодную.

Потому что только теперь до меня дошло окончательно: прежнюю хозяйку этого тела не просто ослабили. Ее долго и последовательно ломали так, чтобы любую ее попытку сопротивляться можно было потом назвать симптомом. Если женщина боится чашки — у нее нервы. Если не хочет пить — каприз. Если кричит — истерика. Если умоляет не давать ей лекарство — помутнение. И при этом на коже остаются синяки, в теле — яд, в памяти — провалы, а вокруг — родственники, которым очень удобно думать, что она сама распадается изнутри.

— Что они сделали с тобой? — прошептала я отражению.

И в ту же секунду по позвоночнику прошел такой резкий холод, что я вздрогнула всем телом.

Не сквозняк.

Не боль.

Память.

Образ вспыхнул внезапно: эти же темные волосы, только уложенные, тяжелое платье, дрожащие пальцы на подлокотнике кресла и голос — мужской, низкий, слишком усталый: «Ты сама себя губишь, Мирен». А потом другой, женский, мягкий, страшно спокойный: «Пей. И станет легче». За этим — сладкий запах. Темнота.

Я вцепилась в край зеркала.

Слишком сильно.

Перед глазами на миг поплыло, но теперь я уже знала: это не просто домыслы. Тело помнит. Не словами. Ужасом. И этот ужас принадлежал не больной женщине, которая внушила себе заговор. Он принадлежал той, кого последовательно учили сомневаться в собственном страхе.

Я медленно выдохнула.

Посмотрела на отражение еще раз.

И наконец поняла главное.

В зеркале я вижу не обреченную жену.

Я вижу женщину, которую убивали не болезнью, а чужой волей.

И если я действительно теперь в ее теле, значит, у меня нет права стать такой же удобной жертвой, какой ее пытались сделать до последнего.

За дверью послышались шаги.

Я успела только накрыть зеркало тканью обратно и вернуться к кровати, прежде чем в комнату снова вошла Нисса с подносом.

Увидев меня сидящей уже в постели, она выдохнула с таким облегчением, будто я не просто легла, а не успела совершить нечто непоправимое.

— Никто не приходил? — спросила я.

Она покачала головой.

Потом совсем тихо:

— Леди Эвелин велела вас не тревожить.

Конечно.

Пока.

Я взяла стакан воды с подноса и посмотрела на Ниссу.

— Зеркала здесь всегда были закрыты?

Она замерла.

Этого мне хватило.

— Значит, да.

— После… после того как вам стало хуже, — прошептала она. — Леди Эвелин сказала, что от отражений вы только пугаетесь.

Я усмехнулась.

Почти беззвучно.

Как удобно. Отражения тоже объявлены опасными для больной жены. Потому что в зеркале женщина хотя бы иногда может увидеть не только себя ослабевшую, но и следы того, что с ней делали.

— Больше не закрывай, — сказала я.

Нисса побледнела.

— Госпожа, если узнают…

— Пусть.

Я посмотрела прямо.

— Потому что я уже знаю достаточно, чтобы не бояться зеркала. Мне теперь надо бояться только тех, кто так долго запрещал в него смотреть.