Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 12 – Юлий Люцифер

И в этом молчании было уже совсем мало вежливости и слишком много холодного расчета. Женщина, привыкшая управлять мягкостью, терпеть не может, когда ее ласковый тон вдруг перестает действовать.

— Мирен, — сказала она наконец, — ты сейчас говоришь так, будто я хочу тебе зла.

— А разве нет?

Она не вздрогнула.

Не возмутилась.

Не изобразила оскорбленную родственницу.

И это было, пожалуй, самым красноречивым. Люди, которых обвиняют несправедливо, обычно реагируют живо. Хотя бы на мгновение. А она осталась неподвижной. Значит, вопрос не удивил ее. Только усложнил партию.

— Ты слаба, — сказала Эвелин. — И путаешь страх с правдой.

Я почти усмехнулась.

Потому что уже слышала этот принцип. Не в ее словах. В самом доме. Любое женское сопротивление здесь, видимо, давно умели переводить в слабость, страх, нервность, помутнение, истощение. Очень удобно. Если женщина больна, ее можно не слушать. Если она слаба, ее можно уложить обратно. Если ей страшно, страх сам по себе объявляется доказательством, что ей нельзя доверять.

— А вы, похоже, слишком привыкли, что вам верят на слово, — сказала я.

Нисса тихо ахнула у стены.

Я не видела ее лица, но прекрасно чувствовала: каждая моя фраза сейчас для нее звучала не просто дерзостью. Самоубийством. В этом доме, вероятно, не спорили с Эвелин в таком тоне. Тем более — жены, лежащие на грани смерти.

— Осторожнее, — произнесла Эвелин.

И опять — без крика. Без прямой угрозы. С той мягкой сталью, которой обычно и ломают людей надежнее всего. Потому что, когда на тебя не орут, у тебя потом меньше права назвать это насилием.

— Я уже была осторожной, — сказала я. — Судя по всему, это чуть не стоило мне жизни.

Теперь она подошла ближе.

Медленно. Очень ровно. И я снова поразилась тому, насколько в ней нет ничего лишнего: ни резкого движения, ни повышенного голоса, ни случайной эмоции. Такие женщины не устраивают сцен. Они строят порядок, в котором сцены становятся не нужны.

— Тебе нужен покой, — сказала она.

— Нет. Мне нужна правда.

— Правда не поможет тебе встать на ноги.

— А вот ваше лечение, как я понимаю, прекрасно справлялось с обратной задачей.

На этот раз в ее лице все-таки что-то дрогнуло.

Совсем чуть-чуть.

Но мне хватило.

Значит, попала.

Она посмотрела на Ниссу.

— Оставь нас.

Служанка побелела.

— Миледи…

— Вон.

Нисса метнулась к двери так быстро, что едва не задела столик. Когда дверь закрылась, мы остались вдвоем — я на кровати, слабая, чужая, злая, и Эвелин у камина, идеально прямая, словно даже собственная жестокость никогда не давила ей на спину.

— Послушай меня внимательно, Мирен, — сказала она. — В этом доме тебя долго пытались удержать в жизни. Не смей превращать это в заговор только потому, что тебе сейчас хочется найти виноватых.

Я смотрела на нее и вдруг очень ясно поняла: дело даже не в том, что она, возможно, лично подливала мне яд или считала дозировки. Хуже. Она действительно верила в собственное право управлять моей реальностью. Верила, что знает лучше, что для меня жизнь, а что покой, что правда, а что помутнение, что забота, а что жесткость во благо.

Вот такие люди и страшнее всего.

Не потому, что всегда травят. А потому, что почти никогда не считают себя злодеями.

— Вы боитесь не моей смерти, — сказала я тихо. — Вы боитесь того, что я начну помнить.