Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 9 – Юлий Люцифер

Точнее — к узкой двери у камина, которую раньше не заметила в полумраке.

Она была не в другую комнату, а в маленькую гардеробную или проход для слуг — тесное пространство с полками, вешалками и еще одной, почти скрытой дверью дальше. И именно из-за нее шли голоса яснее.

Я подошла вплотную.

Сердце колотилось так громко, что казалось, меня сейчас услышат раньше, чем я успею разобрать хоть одно слово.

— Это ненормально, — говорил мужской голос. Лекарь. Я узнала его сиплую осторожность. — После такого истощения она не должна была прийти в себя так резко.

— Она и не пришла бы, если бы вы лучше следили за дозировкой, — ответила Эвелин.

Меня будто окатило холодной водой.

Дозировкой.

Не лечением. Не состоянием. Дозировкой.

Я замерла еще сильнее.

— Я делал все по вашему распоряжению, миледи, — нервно сказал лекарь. — Больше нельзя было, иначе это стало бы слишком заметно.

Слишком заметно.

Мир качнулся.

Но я уже вцепилась пальцами в дверной косяк так, что ногти, кажется, впились в дерево. Нет. Нет. Я должна была услышать это до конца.

— Замолчи, — отрезала Эвелин. — Сейчас главное не это.

— А что? — резко спросил он. — Что она очнулась и смотрит на всех так, будто видит насквозь? Что она не помнит вас? Что не помнит милорда? Это может быть даже хуже.

— Для кого хуже? — спросила Эвелин.

Пауза.

Тяжелая. Короткая.

Потом лекарь очень тихо:

— Для всех, кому было выгодно, чтобы все уже закончилось.

Я закрыла глаза на секунду.

Лишь на одну.

Потому что иначе просто не выдержала бы.

Вот она. Правда. Не полная, но уже живая, горячая, острая. Меня не лечили. Меня вели. Осторожно, расчетливо, через “дозировку”, “истощение”, “покой” и все эти гладкие слова, под которыми прятали не болезнь, а чью-то волю довести до конца.

И теперь они боялись не только моего выздоровления.

Моей непредсказуемости.

— Она не в себе, — сказал лекарь. — Это можно использовать.

Я почувствовала, как по спине прошел лед.

— Нет, — ответила Эвелин. — Слишком рано. Пока она слаба, это будет выглядеть грубо.

— Но если она начнет говорить…

— Именно поэтому ей надо лежать тихо.

Я почти увидела, как она произнесла это. С тем же ледяным спокойствием, с каким говорила со мной. Так вот откуда эта их нежность. Не от сострадания. От стратегии. Женщину, которую хотят убрать красиво, нельзя давить слишком явно. Ее надо уложить. Сделать хрупкой. Нервной. Туманной. Такой, чтобы любое ее слово заранее казалось следствием слабости.

— А милорд? — спросил лекарь.

Снова тишина.

А потом:

— Милорд сделает то, что должен.

Я вжалась в стену.

Очень медленно.

Потому что именно этой фразы и боялась больше всего. Одно дело — ощущать, что мужу моя жизнь неудобна. Другое — услышать почти прямое подтверждение: он не просто холодный человек с тяжелым прошлым. Он часть решения.

— Если она не помнит, может, все еще можно… — начал лекарь.

— Можно, — отрезала Эвелин. — Но теперь уже без ошибок.

Шаги.

Я отпрянула от двери так резко, что все внутри взорвалось болью. Перед глазами потемнело, ноги подломились, и я чудом успела ухватиться за вешалку. В следующий момент дверь из гардеробной в мою спальню распахнулась, и на пороге возникла та самая молодая служанка.

Она увидела меня не в постели и побелела.

— Госпожа!

Я не успела ни ответить, ни сделать вид, что все в порядке.