Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 8 – Юлий Люцифер

А я осталась сидеть на кровати в чужом теле, в комнате, пахнущей травами, воском и приторной ложью, и понимала: это не болезнь пытается меня добить.

Люди.

И мой собственный муж смотрел на меня так, будто моя смерть действительно была удобнее моей жизни.

Но, к его несчастью, я уже проснулась.

После его слов о том, что если я хочу выжить, мне придется научиться молчать, дверь закрылась так мягко, будто ничего страшного в этой комнате не произошло.

Но именно это и было самым страшным.

Не крик.

Не угроза.

Не грубость.

А эта почти спокойная, взрослая убежденность мужчины, который говорит жене о молчании как о форме выживания. Значит, здесь уже давно привыкли, что правду не ищут. Ее пережидают. Как лихорадку. Как нервный срыв. Как неудобное состояние женщины, которое нужно просто уложить обратно в подушки, лекарства и тишину.

Я сидела на кровати и не двигалась.

Не потому, что смирилась.

Потому, что тело вдруг напомнило о себе сразу всем: тяжестью в груди, слабостью в ногах, тупой болью в затылке и странной дрожью под кожей, как будто каждая мышца принадлежала не мне и все еще жила в другом ритме. Да, я могла говорить. Могла думать. Могла злиться. Но эта женщина, в чьем теле я очнулась, действительно была долго и жестоко истощена. И если я сейчас буду рваться, не разбирая сил, проиграю не людям вокруг.

Собственному новому телу.

Это было унизительно. Но полезно понимать.

Я медленно откинулась на подушки и осмотрелась уже не как испуганная чужачка, а как человек, оказавшийся в ловушке и потому обязаный видеть каждую мелочь.

Окно — одно, высокое, узкое, со свинцовыми переплетами. Если подойти, в него, вероятно, видно часть двора, но с кровати только серое небо и край черной башни. Дверь — тяжелая, дубовая, с внутренним засовом, сейчас отодвинутым. Камин — настоящий, но огонь слабый, будто комнату держали не в уюте, а ровно на таком тепле, чтобы тело не умерло слишком быстро. Столик с лекарствами стоял слишком близко к кровати. Значит, эти пузырьки и чашки были частью режима, а не редкой помощью. Ширма, кресло, сундук, кувшин с водой, таз на подставке, маленькая икона в серебряной рамке — все это складывалось в картину не комнаты жены, а комнаты затяжного ожидания.

Здесь не жили.

Здесь дожидались конца.

Я снова посмотрела на чашку с темным следом на дне. Меня тянуло к ней все сильнее. Не мистикой. Подозрением. Но именно сейчас, когда ладони еще дрожали после разговора с мужем, встать и дойти до столика значило признать, что он прав хотя бы в одном: тело не на моей стороне.

Я ненавидела это чувство.

И тут же услышала шаги.

Не в моей комнате. За стеной.

Потом — приглушенные голоса.

Я замерла.

Сначала подумала, что показалось. Но нет. Голоса были настоящими. Один мужской, низкий и недовольный. Второй — женский, холодный, ровный, с той самой сухой четкостью, которую я уже узнала в Эвелин. Значит, они не ушли далеко. И, что еще важнее, не считали нужным расходиться сразу после моего пробуждения.

Я соскользнула с кровати прежде, чем тело успело возмутиться.

Пол был ледяной.

Ноги подкосились почти сразу, но я вцепилась в спинку кровати и заставила себя выпрямиться. Мир на секунду почернел по краям, однако я сжала зубы и двинулась к стене, за которой слышались голоса.