Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 5 – Юлий Люцифер

Сестра мужа, однако, не ушла сразу.

Она перевела взгляд на него.

Тот короткий, почти невидимый обмен между ними сказал мне больше любых слов. Не “бедная Мирен очнулась”. Не “слава богу”. Нет. Они оба сейчас думали о том, что делать дальше.

Со мной.

— Ты уверен? — спросила Эвелин.

Он даже не посмотрел в ее сторону.

— Да.

Вот это “да” было не про мужа у постели больной жены. Про хозяина дома, который принял решение оставить меня наедине с собой не из близости. Из необходимости.

Эвелин медленно кивнула.

Но прежде чем уйти, все-таки повернулась ко мне.

— Тебе нельзя себя утомлять, Мирен. Ты еще не понимаешь, насколько была близка к концу.

Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри поднимается уже знакомое ледяное раздражение. Слишком мягкий голос. Слишком правильные слова. Слишком ласковая забота, за которой стояла не тревога о моей жизни, а раздражение, что я вдруг отказываюсь быть удобной умирающей.

— Возможно, — сказала я. — Но, кажется, к моему концу тут уже слишком многие успели подготовиться заранее.

Она не ответила.

Только на секунду очень внимательно всмотрелась в мое лицо — так, будто пыталась разглядеть под ним прежнюю женщину. Ту, которую знала, контролировала, возможно, даже постепенно ломала. Но, видимо, не нашла.

Потом ушла.

Дверь закрылась.

Мы остались вдвоем.

Я и мужчина, которого назвали моим мужем.

Он не подходил ближе.

Стоял у камина, высокий, темный, почти неподвижный, и весь его вид говорил о том, что молчание — не растерянность. Привычка. Возможно, даже оружие. Мужчины, умеющие так молчать, почти всегда слишком хорошо знают, что, пока молчат они, говорить начинает кто-то другой. А значит, выдает больше, чем собирался.

Я не собиралась облегчать ему задачу.

— Как вас зовут? — спросила я.

Тень удивления скользнула по его лицу.

Слабая, но я успела ее увидеть.

— Не помнишь?

— Нет.

Он помолчал.

Потом сказал:

— Рэйвен Арден.

Рэйвен.

Имя отозвалось странно. Не воспоминанием. Скорее чем-то тягучим, тяжелым, как далекий удар по колоколу в густом тумане. Но ничего больше не пришло. Ни образа, ни ощущения любви, ни даже телесной привычности. Только понимание: прежняя Мирен, кем бы она ни была, слишком много жила рядом с этим мужчиной, чтобы его имя звучало внутри совсем пусто.

А я — нет.

Я смотрела на него, а он — на меня. И от этого становилось все страшнее.

Потому что если я и не знала его, то он-то, конечно, знал свою жену. Должен был мгновенно заметить, что перед ним кто-то другой. И, похоже, уже замечал.

— Что со мной произошло? — спросила я.

Он ответил не сразу.

И за эту паузу я уже успела понять: правды не будет.

По крайней мере, не сейчас.

— Ты была тяжело больна.

Вот и все.

Я почти усмехнулась.

Не потому, что было смешно. Потому, что слишком очевидна была эта первая мужская линия защиты — сказать ровно столько, сколько формально соответствует реальности, и не дать ни одной детали, из которой женщина могла бы собрать свою картину происходящего.

— Этого я уже наслушалась, — сказала я. — Мне нужно не красивое общее, а точное. Чем именно я болела?

Он сдвинул брови.

Едва заметно. Но мне и этого хватило, чтобы понять: да, мой тон уже раздражает его сильнее, чем сам факт моего пробуждения.

— Лихорадкой. Слабостью. Потерей сознания. Истощением.