Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 3 – Юлий Люцифер

— Похоже на то, — ответила я.

Служанка позади нее тихо ахнула.

Женщина же лишь слегка приподняла бровь. Значит, не только мое пробуждение, но и мой голос сейчас ломали чей-то заранее отработанный порядок.

— Ты не должна вставать, — сказала она. — Лекарь предупреждал, что после такого приступа тебе нужен полный покой.

После такого приступа.

Удобная формулировка.

Слишком удобная.

— Как вас зовут? — спросила я.

Пожилой лекарь дернулся, будто я сказала что-то неприличное. Женщина тоже изменилась в лице — едва заметно, но я увидела.

— Ты не узнаешь меня?

— Нет.

Вот теперь тишина в комнате стала живой.

Опасной.

Потому что, кажется, никто здесь не был готов к самому простому и самому страшному: женщина, которую они почти похоронили, не просто открыла глаза. Она вышла из их сценария совсем.

— Я леди Эвелин, — сказала она после паузы. — Сестра твоего мужа.

Значит, не хозяйка дома. Но и не посторонняя.

Слишком уверенная. Слишком спокойная. Слишком привыкшая говорить в этой комнате как человек, которого обязаны слушать.

— А где мой муж?

Она посмотрела на лекаря. Лекарь — на нее. И в этом коротком обмене взглядами было больше правды, чем во всех их словах с момента моего пробуждения.

— Милорд был занят, — сказала Эвелин. — Я уже отправила за ним.

То есть нет. Не ждал у постели умирающей жены. Не примчался, услышав, что она открыла глаза. “Был занят”.

Хорошо.

Эта жизнь становилась все яснее и все хуже одновременно.

Лекарь шагнул ближе.

— Позвольте осмотреть вас, миледи.

Я отдернула руку, прежде чем он успел коснуться пульса.

— Сначала вы скажете, чем я болею.

Он моргнул.

Потом, как люди его склада делают всегда, когда хотят прикрыть неведение или ложь солидностью, поджал губы.

— У вас были тяжелейшие нервные истощения, слабость, приступы лихорадки, провалы сна, осложнения после…

Он тоже осекся.

Я смотрела на него и вдруг почти физически почувствовала, как в этой комнате слово “болезнь” давно уже превратилось в удобную ткань, которой накрыли что-то куда более уродливое.

— После чего? — спросила я.

Он молчал.

Эвелин вмешалась сразу:

— Тебе сейчас не нужны лишние подробности.

Вот оно.

Я впервые посмотрела на нее по-настоящему внимательно.

Не как на родственницу. Как на женщину, которой очень важно, чтобы я сейчас не начала задавать правильные вопросы.

— Мне нужны именно подробности, — сказала я.

Она улыбнулась.

Очень мягко.

Слишком мягко.

И именно от этой мягкости у меня по спине пошел холод.

— Мирен, ты долго была в тяжелом состоянии. Иногда тело просыпается раньше памяти. Это нормально. Главное — не пугать себя.

Нормально.

Не пугать себя.

Я узнала этот тон сразу, хотя никогда прежде его не слышала. Так говорят не тем, кого хотят успокоить. Тем, кого хотят удержать в мягкой клетке, пока они не начали видеть слишком отчетливо.

— А если мне страшно не от памяти? — спросила я. — А от вас?

Служанка у двери едва не уронила поднос с чистым полотенцем.

Лекарь кашлянул.

Эвелин же впервые за все время перестала выглядеть безупречно спокойной. Совсем чуть-чуть. Но мне и этого хватило.

Значит, я ударила туда, где под красивой вежливостью у нее уже живет не забота. Раздражение. Возможно, страх.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — сказала она тихо.

— А вы, похоже, слишком хорошо понимаете, что я начала спрашивать.