Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 4 – Юлий Люцифер

Тишина после этих слов была такой плотной, что я почти слышала собственное сердце.

И в этой тишине мне вдруг стало кристально ясно: женщина, в чьем теле я очнулась, была обреченной не потому, что ее убивала болезнь. Болезнью здесь удобно называли что-то другое.

Дверь снова открылась.

На этот раз в комнату вошел мужчина.

Высокий. Темноволосый. В темном сюртуке. Лицо резкое, красивое и такое холодное, что даже у меня внутри все на секунду натянулось, как струна. Не из-за его внешности. Из-за взгляда.

Он смотрел на меня так, будто видел не чудо и не спасение.

Проблему.

Очень серьезную проблему, которая только что открыла глаза раньше, чем ей было положено.

— Мирен, — сказал он.

И только тогда я поняла: вот он.

Муж.

Тот самый, ради которого эта женщина, возможно, жила, страдала, боялась — или уже давно умирала.

Я ждала хоть чего-то.

Тепла.

Шока.

Облегчения.

Злости.

Чего угодно живого.

Но в его лице было другое.

Почти неприкрытая тяжесть человека, которому моя смерть, вероятно, не приносила счастья — но моя жизнь теперь явно обещала слишком много неудобств.

— Похоже, я вернулась не вовремя, — сказала я.

Он не ответил сразу.

И от этого стало только хуже.

Потому что в молчании мужчин очень быстро слышно главное: он не знает, рад ли, что жена жива.

— Тебе нужно лежать, — сказал он наконец.

Та же фраза.

Тот же тон.

Тот же порядок.

Будто все здесь были сговорены не вокруг моего выздоровления, а вокруг одного удобного сценария, в котором я должна быть тихой, слабой и послушной.

Я смотрела на него и чувствовала, как во мне поднимается не просто страх.

Упрямство.

Очень холодное.

Очень ясное.

Если я действительно попала в тело обреченной жены, то умирать по их сценарию не собираюсь.

Ни за что.

— Нет, — сказала я.

Муж чуть нахмурился.

— Что?

— Я больше не буду лежать тихо, пока вы все решаете, когда мне удобнее умереть.

В комнате стало так тихо, будто даже огонь в камине перестал потрескивать.

Служанка у двери побледнела окончательно.

Эвелин выпрямилась еще сильнее.

Лекарь опустил глаза.

А мой муж смотрел на меня так, будто именно в эту секунду впервые понял: женщина, которую они уже приготовились оплакать, не просто выжила.

Она вернулась не той, кого они знали.

И это пугало их сильнее моей смерти.

После моих слов о том, что я больше не собираюсь лежать тихо, пока все вокруг решают, когда мне удобнее умереть, в комнате повисла та особая тишина, в которой люди уже не могут делать вид, будто все идет по заранее знакомому сценарию.

Лекарь опустил глаза.

Эвелин замерла с идеально прямой спиной, но я уже видела: под ее ровной светской маской что-то дрогнуло.

Служанка у двери, кажется, вообще перестала дышать.

А муж…

Муж смотрел на меня так, будто не знал, кого именно сейчас видит перед собой.

Не радость.

Не испуг за жену.

Не облегчение мужчины, который почти потерял и внезапно вернул.

Нет.

В его взгляде было нечто гораздо страшнее.

Тяжелое, холодное, почти невыносимо сдержанное напряжение человека, которому моя смерть, возможно, не приносила счастья, но моя жизнь ломала чьи-то уже выстроенные решения.

— Все вон, — сказал он наконец.

Голос у него был тихий.

Не повышенный.

Но в нем жила такая жесткость, что лекарь едва заметно вздрогнул, а служанка бросилась к двери почти раньше, чем Эвелин успела двинуться.