Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 31 – Юлий Люцифер

Я смотрела на него и не верила ни до конца, ни совсем не верила. Потому что мужчина, который однажды уже предпочел удобство моей тишины, не мог за одно утро стать надежной опорой. Но и игнорировать то, что только что произошло, я не могла. Он пришел в комнату, увидел пузырек, спросил состав, выгнал лекаря и теперь говорил не “успокойся”, а “переживи ближайшие дни”.

Значит, знает больше.

Или понял больше.

Или боится чего-то настолько, что больше не считает мою слабость удобной.

— Вы спасаете меня слишком поздно, — сказала я.

Он вздрогнул.

Почти незаметно.

Но я увидела.

И этого мне хватило, чтобы понять: попала снова.

— Возможно, — произнес он после паузы.

Не отрицал.

Не оправдывался.

Просто признал.

И это было, пожалуй, страшнее любых красивых мужских клятв. Потому что в этой простой честности жила вся мера его вины.

— Тогда почему сейчас? — спросила я.

Он долго молчал.

Потом ответил:

— Потому что если я снова опоздаю, тебя не станет на этот раз по-настоящему.

Я отвела взгляд.

Не потому, что смягчилась. Наоборот. Потому что в эту секунду слишком ясно почувствовала, насколько опасны такие поздние мужские признания. Они не отменяют вины. Но делают ее живой. А живая вина, особенно у красивого и сильного мужчины, всегда гораздо опаснее для женской решимости, чем открытая жестокость.

— И что вы будете делать? — спросила я.

— Держать тебя при себе.

— Прекрасно. Еще одна клетка, только из других рук.

На этот раз он не разозлился.

И не стал спорить.

— Да, — сказал он тихо. — Но пока лучше так, чем дать им довести дело до конца.

Я снова посмотрела на него.

И впервые с момента пробуждения увидела в его лице не только неудобство от моего возвращения. Еще и страх. Не тот мужской испуг, что касается потери контроля. Хуже. Страх человека, который начал понимать, что чья-то смерть рядом с ним может случиться не как абстрактная трагедия, а как прямое следствие его собственной слепоты.

Вот почему он спас меня тогда, у стола.

Не из любви.

Не из прозрения.

Потому что, кажется, не имел права дать мне умереть слишком рано.

Слишком рано — до того, как сам разберется, что именно уже позволил сделать со своей женой.

Я почти ненавидела это понимание.

Потому что в нем было слишком мало утешения и слишком много правды.

Снаружи послышались голоса.

Мужские.

Потом шаги.

Рэйвен резко повернулся к двери, и я увидела, как снова собралось его лицо — будто все, что мелькнуло в нем за последние минуты, он уже убрал обратно под холодную, привычную маску.

Хорошо. Значит, в этом доме настоящие разговоры ведут только на грани. Во всем остальном — роли.

В дверь постучали.

Не дожидаясь ответа, вошел Варден.

Увидел нас.

Слишком близко. Слишком тихо. И тут же улыбнулся своей ленивой, неприятной полуулыбкой человека, который привык замечать в чужих слабостях удобную для себя игру.

— Брат, — протянул он. — Как трогательно. Ты наконец решил вспомнить, что у тебя есть жена?

Рэйвен не повернулся.

— Выйди.

Варден фыркнул.

— Уже? А я думал, вы тут как раз обсуждаете, сколько раз она еще сумеет нас удивить до следующего приступа.

Я почувствовала, как внутри все холодеет.

Следующего приступа.

Значит, для него это уже почти бытовая шутка. Один приступ. Второй. Третий. Все привыкли. Все живут рядом. И никто не задается вопросом, почему молодая женщина распадается так удобно для слишком многих.