Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 34 – Юлий Люцифер

— Потому что ты начала вспоминать, — сказал он.

У меня по коже пошел холод.

Вот.

Не только болезнь.

Не только яд.

Память.

Я медленно села прямее.

— И именно этого вы все боитесь?

Он чуть нахмурился.

— Не все.

— Тогда кто?

— Те, кому есть что терять, если ты вспомнишь последние месяцы до конца.

— А вам?

Он не ответил.

Я уже почти привыкла к этим его молчаниям, но сейчас оно прозвучало особенно громко. Потому что да — если он не сказал “мне нечего терять”, значит, и у него самого было что-то, от чего память Мирен могла оторвать красивую крышку.

— Значит, и вам тоже, — сказала я.

Он опустил голову на секунду.

— Возможно.

— Нет, милорд. Не “возможно”. В этом доме все боятся не моей болезни. Моей памяти.

Тишина после этих слов стала почти невыносимо точной.

Потому что да — именно сюда все и сходилось с самого пробуждения. Эвелин со своим гладким, мягким “ты не в том состоянии”. Лекарь с дозировками. Нисса с ее шепотом о том, что, когда мне становилось лучше, меня лечили сильнее. Даже Лиора у стола — не как случайная родственница, а как часть уже начавшегося перераспределения дома. Все это имело смысл только в одном случае: прежняя Мирен успела подойти к какой-то правде слишком близко.

Их пугала не умирающая жена.

Жена, которая могла вспомнить.

Я вдруг поняла, что письмо под матрасом больше не просто улика. Это якорь. Мирен пыталась оставить самой себе голос на тот случай, если однажды проснется уже слишком слабой, слишком одурманенной или слишком одинокой, чтобы доверять своей памяти. Значит, она тоже поняла: однажды ей не будут верить даже в том, что она сама собой была до конца.

— Что именно я должна вспомнить? — спросила я.

Рэйвен провел рукой по лицу. Усталый жест, который раньше я бы, возможно, прочитала как обычную мужскую сдержанность. Теперь видела иначе. Так человек собирается не с силами, а с тяжестью.

— Смерть ребенка была не тем, с чего все началось, — сказал он.

У меня перехватило дыхание.

Тело Мирен отозвалось мгновенно — глухой болью под ребрами, почти тошнотворной тоской, как будто в груди существовала отдельная, темная комната, в которой все еще плакала не я. Но вместе с этой болью пришло и другое. Ожидание.

— А с чего? — спросила я.

Он посмотрел на меня слишком внимательно.

Как будто решал, сколько именно можно открыть сейчас, пока я еще слаба и при этом уже опасна.

— С твоих писем, — сказал он.

Я застыла.

— Моих?

— Да.

— Кому?

Он помолчал.

— Ты писала не одному человеку. И слишком многим не нравилось, что ты начала переписываться без ведома дома.

Дом.

Не муж.

Дом.

Какое страшное, огромное слово. Значит, дело не только в семейной драме. Не только в ревности Эвелин, не только в слабости мужа или в удобной Лиоре у стола. Мирен вышла куда-то дальше. Туда, где ее письма уже стали угрозой не личным чувствам, а чьим-то интересам, порядку, власти.

— Что было в этих письмах? — спросила я.

— Если бы я знал все, мы бы не стояли здесь, — ответил он.

Я уловила это сразу.

Не ложь — но и не полную правду. Значит, знал не все. Достаточно, чтобы бояться. Недостаточно, чтобы контролировать целиком. И именно поэтому его поздняя активность сейчас была такой опасной смесью: вина, необходимость, запоздалое желание перехватить управление и настоящий страх перед тем, что уже происходило без него.