Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 35 – Юлий Люцифер

— Но вы что-то знаете, — сказала я.

— Да.

— И не говорите.

— Да.

Я почти засмеялась.

Не от веселья. От той горькой, взрослой ясности, в которой, наверное, и умирают последние романтические надежды на мужскую спасительность. Даже когда мужчина наконец встает между тобой и ядом, он все равно продолжает держать часть правды за спиной. Не потому что бесчеловечен. Потому что его власть слишком долго строилась именно на том, чтобы дозировать допуск женщины к реальности.

— Почему? — спросила я.

На этот раз он ответил сразу:

— Потому что, если ты сейчас вспомнишь все резко, тебя снова начнут ломать быстрее, чем я смогу это остановить.

Мне захотелось сказать, что они и так уже ломали. Что “снова” здесь звучит почти издевательски. Но я промолчала. Потому что в его словах, как ни страшно, могла быть доля правды. Не утешительной. Практической.

Если Мирен действительно успела дойти до опасных писем, если дом боится ее памяти, значит, любое резкое движение с моей стороны сейчас обернется не победой, а новой дозировкой, новой истерией, новым запиранием наверху с правильным словом “состояние”.

— Тогда что мне делать? — спросила я тихо.

Рэйвен посмотрел долго. И когда ответил, голос у него был уже не холодным и не властным. Хуже. Очень усталым.

— Жить так, будто ты все еще ничего не понимаешь. И вспоминать тише, чем они ждут.

Вот тогда я окончательно осознала, насколько все изменилось за несколько дней.

Я больше не была просто попаданкой в чужом теле, которая пытается понять, где очнулась.

Я стала женщиной, лежащей в доме, где мою смерть уже почти успели встроить в будущий порядок, а теперь вынуждены перестраивать всю игру из-за того, что я оказалась живой и слишком быстро начала думать.

— И вы хотите, чтобы я вам поверила? — спросила я.

Он не отвел взгляда.

— Нет.

Я моргнула.

Он продолжил:

— Я хочу, чтобы ты пока позволила мне быть полезным.

Вот это было самым честным из всего, что он сказал. Не “доверяй”. Не “я спасу”. Не “я все исправлю”. Полезным. Поздно, грубо, без романтики, но честно. Мужчина, который уже слишком много упустил, пытается не стать окончательно бесполезным там, где раньше выбрал слепоту.

И именно поэтому я не сказала ни “да”, ни “нет”.

Потому что доверие ему было бы глупостью.

Но и отталкивать единственного человека в доме, который теперь хотя бы вслух признавал, что боятся моей памяти, — тоже.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда начнем с простого. Вы больше не пускаете ко мне лекаря и ничего не приносите от Эвелин без меня.

Он кивнул.

— Да.

— И если я снова что-то вспомню, вы не будете говорить мне, что это бред от слабости.

На этот раз пауза была короче.

— Да.

— И еще одно.

Он ждал.

— Если вы врете мне хотя бы наполовину, я вас возненавижу быстрее, чем успею вспомнить ваше лицо целиком.

И вот тут, к моему удивлению, уголок его рта дрогнул.

Не в улыбке. В той усталой, почти безрадостной тени, которая появляется у человека, когда он понимает: да, перед ним уже не прежняя Мирен, которую можно было усыпить вежливостью и порядком.

— Боюсь, — сказал он тихо, — ты и так возненавидишь меня, когда вспомнишь все.

Он ушел вскоре после этого.

Я осталась одна в комнате, где за последние дни успела узнать больше, чем многие узнают за годы брака.

Чужое тело.