Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 36 – Юлий Люцифер

Мертвеющий дом.

Чашки со сладким сном.

Лекарь с дозировками.

Эвелин с ее мягкой властью.

Лиора у моего стола.

И муж, который наконец начал спасать меня на людях так, будто не имел права дать мне умереть слишком рано.

Но важнее всего было другое.

Я поняла, что в этом доме боятся не моей болезни.

Не моей слабости.

Не моих резких слов.

Памяти.

Значит, именно она и была моей настоящей силой.

Оставалось только дожить до нее раньше, чем они снова решат, что мне полезнее молчать, спать и ничего не помнить.

После разговора с Рэйвеном, в котором он впервые прямо признал, что в этом доме боятся не моей слабости, а памяти, я уже не могла смотреть на спальню как на единственную сцену своей войны.

Да, здесь меня травили.

Да, здесь прятали чашки, шептались за дверью и называли покоем то, что было медленным усыплением.

Но чем яснее становилась схема, тем сильнее я чувствовала: главная правда лежит не в этой комнате. Здесь только дожимали. Началось раньше. В другом месте. В другой части дома. В тех письмах, о которых Рэйвен сказал слишком мало, чтобы я успокоилась, и слишком достаточно, чтобы перестать сомневаться: прежняя Мирен действительно успела подойти к чему-то опасному.

А значит, умирающая жена должна была где-то оставить больше, чем одно письмо в шкатулке.

Нисса принесла завтрак уже после полудня.

Точнее, назвала это завтраком. По сути — поднос с бульоном, сухим хлебом, слабым чаем и слишком внимательным взглядом, который говорил не “поешьте, госпожа”, а “пожалуйста, не падайте хотя бы до вечера”.

Я съела почти все.

Не потому, что внезапно захотелось жить по их правилам. Потому, что впервые за все эти дни начала смотреть на силы как на оружие. Слабая женщина здесь удобна для всех. Живая, злая и ходящая — уже нет.

Нисса наблюдала, как я доедаю бульон, с таким осторожным облегчением, будто каждый глоток отнимал у дома еще по одному удобному предлогу снова объявить меня слишком хрупкой для правды.

— Мне нужна одежда для прогулки, — сказала я.

Ложка в ее пальцах звякнула о край чашки.

— Госпожа?

— Я не собираюсь бежать из замка. Пока. Но если мне позволено дышать, значит, позволено и идти.

— Милорд велел…

— Милорд велел держать при себе тех, кто пытается меня отравить. Так что его распоряжения мне сейчас нравятся не все.

Нисса опустила глаза.

Именно так я и поняла, что мысль правильная. Если бы прогулка по дому действительно была невозможной, она бы испугалась иначе — резко, почти панически. Но нет. В ее страхе было что-то другое. Знание.

— Есть часть замка, куда вам нельзя, — сказала она очень тихо.

Вот оно.

Не “куда вам тяжело будет дойти”. Не “вы слишком слабы”. Сразу — нельзя.

Я отставила чашку.

— Какая часть?

Она молчала.

Я ждала.

В последние дни я уже слишком хорошо поняла одну вещь: правда в этом доме редко выходит с первого толчка. Ее приходится вытаскивать из людей не силой даже — неотступностью.

— Восточное крыло, — прошептала Нисса наконец. — Старые комнаты.

— Чьи?

Она подняла на меня глаза и тут же отвела.

— Ваши. Раньше.

Я замерла.

Мои.

Не эти темные, душные покои больной жены, где держали чашки, пузырьки и тяжелые шторы. Значит, у Мирен когда-то были другие комнаты. И если после болезни ее перевели сюда, то сделано это было не только ради “удобства ухода”. Женщину отселяют от ее пространства не когда хотят утешить. Когда хотят лишить ее опоры.