Книга Дочь Ненависти: проклятие Ариннити, страница 18 – Елизавета Девитт

Краски пачкались, размазывались по сознанию, стираясь в тусклую сепию. Мир отключался, как перегоревшая лампа. А нервная система больше не выдерживала и, проиграв, распласталась на плитах моего предательского бессилия, оставляя после себя тишину — густую, давящую, почти священную.

И именно в этой тишине тот, кто ещё пять минут назад боготворил и превозносил меня до небес, так обманчиво нежно провёл ладонью по моим спутанным, мокрым от пота волосам и прошептал почти с благоговением:

— Ты такая красивая… словно сон, который никто не должен увидеть дважды.

А потом, с яростью в сердце и безумием внутри, он вонзил нож в тело. Я дёрнулась слишком поздно: лезвие вошло в плечо по самую рукоять, и мой мир пошатнулся.

Глаза широко распахнулись, а с губ сорвался безмолвный крик, когда нож с влажным чавканьем выдернули из моей спины. Не из жалости. А с тем жутким, одержимым желанием всадить его туда же снова, и снова, и снова.

Но завершить задуманное ему не позволил мой примитивный инстинкт самосохранения, оказавшийся сильнее навязанных богиней чувств.

Я сорвалась с кровати — ослеплённая болью, шоком и животным ужасом — и, с боем, с хрипом, с бешеной решимостью вырвала у него ржавый клинок и показала, как нужно бить.

Мой удар размашистым, яростным мазком выкрасил пол этой дешёвой, прокуренной гостиницы в густой алый. И моя любовь растеклась у ног липкой, горячей лужей, пульсирующей в такт камню в моей груди.

А я?.. Я рыдала, как дитя, спустя минуту. От боли, от неуёмных чувств, которые инородным органом сидели во мне. После того как я в слепом угаре собственноручно убила свою первую — неудавшуюся, проклятую, но всё равно настоящую — любовь.

С тех пор я боялась не боли. Я боялась, что однажды всё повторится. И где-то внутри точно знала: не если, а когда.

Где ранено,

там затянется

/когда-нибудь, может быть/

© shamanesswitch

Та ночь стала поворотным моментом в моей истории, потому что после неё изменилось всё. И я в том числе.

Пусть я и знала, что менялась уже раньше — медленно, неохотно, по капле, — что внутри меня, несмотря на сопротивление, начинала прорастать та самая человечность, которую я так люто презирала прежде.

Эти чувства меня калечили. Мне хотелось выжечь их так же легко, как заразу от удара ржавым ножом. Но они не уходили. Они жили во мне, как гниющая заноза под кожей, как яд, что не убивает сразу.

А лечил меня, как это ни удивительно, малыш Питер. Я приползла к нему в комнатушку, которую он снимал неподалёку от Цитадели, в совершенно паршивом виде — с телом в крови и душой в руинах.

И я ведь понимала, насколько это жестоко — взваливать всё на плечи зелёного мальчишки. Но, увы, никому другому я уже не могла доверять. Даже самой себе.

Ведь я вновь застряла по колено в этих человеческих чувствах и не знала, как мне просто дальше жить, когда от прежней меня осталась всего лишь лужица. Кажется, я действительно хотела просто исчезнуть, только бы всё это, наконец, прекратилось.

Но именно в эту секунду рядом раздался голос — звонкий, живой, несуразно яркий на фоне моей внутренней тьмы:

— Ну и чего ты нос повесила, Лили? Ну, познакомилась с нашими Ножевыми переулками — считай, это обряд посвящения столицы. Теперь ты здесь как своя!