Книга Дочь Ненависти: проклятие Ариннити, страница 33 – Елизавета Девитт

А, как только допьём бордовое, снова на спину взвалим крест.

Вспоминай меня, как утопленник вспоминает озёрный плеск.

© твоя темнота.

Я возвращаюсь в привычную жизнь с грохотом, выбивая дверь, потому что потеряла ключи. Потерялась и сама. Сумка летит на диван, взгляд в сторону пошарпанной кухни, но вафли печь совсем не хочется. Хочется залезть в постель и забыться на десятилетие, жалея своё проклятое человеческое сердце.

Раньше моё помешательство проходило с первыми утренними лучами солнца. Теперь — нет. Ариннити явно нашла новый изощрённый способ пытки: я засыпала и просыпалась с мыслями о нём.

Я металась по комнате, как запертая птица, запоем читала книги, пытаясь уловить хоть какой-то смысл, но всё вертелось и кривилось до нелепости. Только ни разу я не пожалела о произошедшем.

Ведь я заболела им по-настоящему. В горячке даже молилась, чтобы нашла, наконец, своё эфемерное счастье. Просто хотела лично выбить ему все зубы за то, что оно маячило, пело на горизонте, но сдохло в местной канаве реальности, которая была ко мне слишком сурова.

На третий день, когда в выбитую дверь скромно постучали, я даже не шелохнулась. Лежала вниз головой на диване, уставившись в окно, будто оно могло предложить мне хоть какую-то цель для существования.

Я жила на негостеприимном чердаке старого дома, самом уютном из всех своих убежищ. Добраться сюда можно было лишь по тайной лестнице, известной только мне да немногим посвящённым жильцам дома.

Это место я ценила за безопасность. Если кто-то, окрылённый мнимой любовью, стучался к соседям, пытаясь выведать, где та самая девушка с вороновыми волосами, то нарывался лишь на стройный хор мата. Ведь за молчание жильцам я платила куда больше, чем за сам чердак.

Так что, услышав стук в дверь, я почти не сомневалась: это был Питер. Никому другому просто не дали бы подняться.

Рыжеволосое чудо осторожно приоткрыл дверь — ту самую, что больше не закрывалась как следует, — и привычно шагнул внутрь, бросив:

— С каких это пор тебе стало плевать на замки, мисс Паранойя? — вольготно пересекая единственную комнату, прокомментировал очевидную несостыковку с моими привычками тот, кто всегда был мне ближе прочих.

И, заметив меня в перекошенном состоянии, он вскинул брови, а насмешка на лице сменилась тревогой.

— Назови это экспериментом по доверию к миру… Как видишь, он провалился, — пробормотала я, скидывая ноги со спинки дивана и заставляя себя сесть нормально.

Плевать, что голова кружилась от любого резкого движения.

Выглядеть слабой перед тем, кого я привыкла считать едва ли не младшим братом, было непозволительно. Но Питер, переняв мою наглость, больше не спрашивал разрешения. Он просто пересёк комнату и без стеснения приложил прохладную ладонь к моему лбу, заставив меня недовольно фыркнуть от его непрошенной заботы.

— Ты что, заболела? Говорил же: ходить зимой без шапки — чревато!

«Малыш Питер» за годы нашего знакомства вырос из этого прозвища, вытянулся, повзрослел и обрёл голос, в котором теперь звенела не писклявость, а уверенность. Он был студентом последнего курса в Магистериуме, моим другом и соратником в делах артефакторики.

— Прекрати, Пит. Я в порядке, — бурчала я, закатывая глаза и отмахиваясь от его утрированной заботы.