Книга Дочь Ненависти: проклятие Ариннити, страница 76 – Елизавета Девитт

Винсент, будто читая мои мысли, медленно, почти лениво скользит ладонью под подол платья в поисках тонкой резинки белья… И, не находя её, кажется, звереет.

Его дыхание тяжелеет. В глазах вспыхивает тёмный голод. А в уголках губ рождается усмешка — та самая, от которой кровь в жилах вскипает ртутью, а колени подкашиваются не от слабости, а от предвкушения.

Я прикусываю губу, натягиваясь, точно взведённая струна. И этот жест только подстёгивает его. Пальцы скользят по влажному шёлку кожи — издевательски медленно, с филигранной расчётливостью движений, обжигающих каждый сантиметр с точностью профи и жестокостью палача.

Ведь этот монстр резко останавливается, высекая из меня почти обиженный стон, чтобы так невинно спросить:

— Я пересёк черту?.. — его голос хриплый, низкий, с лёгкой насмешкой, но он звучит как вызов, а не вопрос.

И я знаю: мои глаза в этот момент — сама бездна, в которой уже полыхал злой огонь. Тот самый, что готов был сжечь ещё сотню миров, если он ещё раз осмелится остановиться.

— Винсент! — почти угрожающе прорычала я. Это был приказ и мольба, сплетённые в один нервный, пульсирующий ком.

И он, не требуя больше слов, продолжил, сменив кардинально тон. Резкий, властный рывок — и я оказалась в горизонтальной плоскости, разложенная на столе, словно изысканное блюдо, которое не терпит ожидания. Оно, как полагалось, подавалось горячим. Почти шипящим от нетерпения и взрывающихся чувств в глубине, которые, точно взрыв сверхновой, вспарывали мой живот.

— Я же говорил, что язык любви — это поступки, да? — его усмешка была настолько порочной, что могла стать смертным грехом. А взгляд — тем самым лезвием, на которое я готова была напороться.

И когда он опустился на колени, это было не покорство, а извращённая, беззастенчивая молитва — та, что не просит милости, а требует жертвы. А я безоговорочно уверовала в его проклятый язык любви, когда он стал поклоняться мне, как богине, вознося на пьедестал выше любого, на котором я когда-либо стояла.

Эпично, ярко и с солоноватым вкусом.

Это было нечто за гранью слов: симфония, которую невозможно сыграть дважды. Эйфория, вплетающаяся в каждую жилку. И крах, манящий своей ядовитой сладостью.

Именно это чувство пытались воспевать в слюни убивающиеся по мне поэты, художники и бандиты, разбивающие свои кулаки и сердца в мою честь — то, как я плавилась с ним в тех преломляющихся лучах рассвета и хотела его всего, моля не останавливаться.

Всё ради того, чтобы в один миг разлететься под его прикосновениями на осколки и витражи тех храмов, которые раньше я боготворила в себе. Теперь же за этим распадом следил тот, кто, не дрогнув, собирал из меня что-то новое, дикое и живое.

Нечто бесконечно совершенное в его глазах.

И только потому я поднималась к нему, будто во сне, и тянулась за добавкой, зубами срывая ещё один жгучий поцелуй, а с брюк — ремень. Ведь у безумия был затянутый дымом желания слепой зрачок, срывающий с моих губ хриплое признание:

— Хочу тебя. Всего. Сейчас.

Винсент на секунду отстранился, бережно удерживая моё лицо ладонями, и произнёс так мягко, что каждое слово впилось в кожу нежнее, чем поцелуй:

— Я твой. Ты — моя.

Лёгкий щелчок пальцев прозвучал так, будто в комнате хрустнул лёд. Снятое заклинание тишины ещё дрожало в воздухе, когда в тот же миг раздался холодный голос, пробирающий до костей: