Книга Кровавая ария, страница 92 – Елизавета Берестова

— После такого вы решили убить его: не доставайся же ты никому! – продолжала гнуть свою линию чародейка.

— Нет. Поплакала, конечно, что уж тут греха таить, но потом как-то вдруг успокоилась. Боль и ревность сменились пониманием: рано или поздно она надоест моему любимому, или же даме прискучит неприспособленный и разбросанный возлюбленный, за которым надо ходить, как за маленьким ребёнком. Одно слово – единственный сынок пожилых супругов, божье благословение. Мамаша в нём души не чаяла, вот и набаловала так, что Эйчик чашку рису сварить себе был не в состоянии. Тогда-то я и получу второй шанс.

— Что за письмо вы забрали из кармана Финчи? – спросил коррехидор.

Ари снова вздохнула, потёрла покрасневшие от непрошенных слёз глаза и потянулась за своей сумочкой. Отдала коррехидору сложенный листок дорогой писчей бумаги с бледными цветами сакуры по верхнему краю.

— Вот это письмо. Прочтите. Вы сразу поймёте, почему у меня не было резонов убивать Эйдо.

Вил раскрыл письмо. Первое, что ему бросилось в глаза, так это прекрасная каллиграфия. Все иероглифы были начертаны с великолепным мастерством, а некоторые горизонтальные штрихи и летящие точки, выполненные с профессионально рассчитанной небрежностью, придавали написанному изысканность.

Дорогая Хи́на! – довольно банальное начало для такого каллиграфического шедевра, с некоторым сожалением прочёл коррехидор, — моя рука дрожит, пока я вывожу эти последние строки, которые обращаю к тебе, — опять-таки, наглое враньё: не видно ни одного ключа или элемента, где твоя рука бы дрогнула, — наше расставание явилось жестокой неизбежностью, к какой неизменно приходят те отношения между мужчиной и женщиной, которые восторженные глупцы именуют любовью. Я убедился, для меня любви просто не существует. Страсть, желание, подчас собственнические инстинкты истинного человеческого самца, гордящегося перед себе подобными успехом у красивой женщины, но не любовь.

Наверное, боги одарили меня талантом, забрав взамен банальную способность испытывать благодарность и привязанность к женщине. Мне страшно и неприятно писать это, повторяя жестокие слова, что уже вырвались из моего горла и моего сердца: я не люблю тебя, Хина, и не любил никогда. Как, собственно, и вереницы других женщин, побывавших в моих объятиях. Прощай, не стану даже благодарить тебя за твои чувства, они пропали для меня втуне и не принесли радости. Подарки и деньги, коими ты со свойственной тебе щедростью одаривала меня всё время нашей смешной связи, я возвращу в полной мере и в самое ближайшее время.

Прощай, Хинако, прощай навсегда.

Эйдо Финчи.

Вилохэд протянул послание чародейке, которая буквально сгорала от любопытства, пока он читал.

— Довольно-таки хамское письмецо, — сказала она.

— Для Хины, к которой я не испытываю ни малейшего сочувствия, возможно, — попыталась выдавить из себя ядовитую улыбочку Ари, — а для меня оно показалось чудесным бальзамом на исстрадавшуюся душу. Мой Эйчик решил порвать с любовницей, более того, он ясно даёт понять, что никогда не любил её. А это значит, что он всё ещё любит МЕНЯ.

Чародейка хотела было возразить, что из письма такого вывода сделать совершенно невозможно, скорее можно сказать, что этот убитый солист был эгоистом и бессердечным типом, но предостерегающий взгляд коррехидора остановил готовую вырваться реплику.