Книга Три Ножа и Проклятый Зверь, страница 38 – Екатерина Ферез

Она сказала, что ее зовут Жасмин, что конечно выдумка, но ее настоящее имя я так и не узнал. Помню, когда она скинула платье и прыгнула в воду, подумал, что от жары умом тронулся и вижу сны наяву. От берега до острова было довольно далеко. Мы с Мэлли несколько раз плавали наперегонки, потому я поразился еще больше, когда она добралась до острова едва ли не быстрее, чем это мог бы сделать я сам. Она облокотилась на край деревянного настила совсем близко от того места, где я сидел. Ее мокрая, усыпанная веснушками кожа, сверкала на солнце. Желтые глаза смеялись, но было заметно, что заплыв дался ей не так легко, как она хотела показать.

— Повелитель, можно мне выйти из воды и немного отдохнуть в тени? — спросила девушка, голос у нее оказался неожиданно низкий.

— Нет, — ответил я.

Мне было интересно, что она предпримет дальше, но я вовсе не собирался ей помогать.

— Мне показалось, что вы позвали меня, — сказала она, чуть приподнявшись из воды, так чтобы я на секунду увидел ее грудь.

— Нет, не звал, — ответил я изо всех сил стараясь сохранить серьезное выражение лица.

— Очень жаль, простите мою ошибку, повелитель. Я приняла свое желание за ваше, — произнесла она печально и, легонько оттолкнувшись, нырнула так, чтобы я увидел ее красоту и сожалел, что отказал ей.

Само собой, вечером я послал за ней. Она была прекрасна, она смутила меня и занимала все мои мысли, но я не поэтому выбрал ее.

Меня тяготило то, что все, кого я любил, оказались подле меня не по своей воле. Кормилицу даму Диль вынудили оставить собственных детей, чтобы дать мне любовь, на которую не была способна моя родная мать. Юнге, хоть и уверял, что счастлив служить мне, носил кандалы и все эти годы мечтал о побеге. Одержимость Мэлли пугала меня. Я боялся, что в глубине души он ненавидит меня, и только приказ королевы заставляет ненависть казаться любовью. Он клялся, что все не так, но я ему не верил, полагая, что он лжет и мне и себе самому. Потому, когда Жасмин сказала, что приняла свое желание за мое, я отчаянно захотел поверить, что она искренна и в на самом деле хочет меня, что действует по собственной воле, а не по принуждению.

Когда она пришла ко мне, я едва узнал в ней ту русалку, что видел прежде. Ее нарядили в какое-то нелепое сиреневое платье, все в лентах, бантах и завязках, а лицо и плечи так напудрили, что веснушки было не разглядеть. От нее пахло мускусом и сливовым вином, потому я рассмеялся, когда она назвалась Жасмин. Она смутилась. Я увидел, что она покраснела, даже под слоем пудры было заметно. Потому я передумал и вместо того, чтобы прогнать, поцеловал ее.

Юри затаила дыхание в надежде, что Рем не станет продолжать рассказ. Уши у нее и без того огнем горели от стыда. И все же в самой темной, в самой скрытой части ее души танцевало жгучее жадное любопытство. Рем молчал. Его взгляд блуждал по комнате, как будто искал что-то давным-давно потерянное там в пыльных углах, в трещинах на стенах и меж рассохшихся половиц.

«Подумаешь, озеро она переплыла. Тоже мне, большое дело… Я вон от середины Реки однажды на спор доплыла, чтоб ты знал, болван», — думала Юри, чувствуя во рту кислый вкус ревности. «И что за имя такое — Жасмин? Как из веселого дома. И сиреневое платье, разве не знает, что сиреневый для старух…» Она попыталась представить, что это за дурацкое платье, и в памяти, будто подсвеченная внезапной зарницей, вспыхнула картина — сиреневые ленты, сиреневое платье, расшитое цветочным узором, белый жемчуг на полу и пропитанные кровью простыни на сломанной кровати.