Книга Три Ножа и Проклятый Зверь, страница 35 – Екатерина Ферез

Спустя три года, я почти не чувствовал зверя. Лишь изредка он давал о себе знать приступами неукротимого жгучего голода. Утолить его первое время удавалось только огромными кусками полусырого мяса, которое явно не шло мне на пользу. К счастью, довольно скоро мне удалось приучить зверя к другой пище. Теперь я понимаю, насколько великодушно с его стороны было согласиться на это. Тогда я вовсе не задумывался ни о чем подобном… не думал о нем, как о живом существе. Считал чем-то вроде паразита. Хотел избавиться от него, не ощущать, не думать о нем, не знать о нем, спрятать так глубоко, чтобы даже воспоминаний не осталось. Моя мать хотела того же и приказала Юнге сделать все, чтобы помочь мне. Потому наставник учил меня контролю над телом и духом, полагая, что если удастся совладать с человеческой частью, то и звериную получиться обуздать.

Я должен рассказать о людвиках, хотя мне известно совсем немного. Они охраняют свои тайны столь тщательно, что большинство окружающих даже не задумываются о том, что эти тайны существуют. Людвики владеют людьми не в том примитивном смысле, как сыновья и дочери Патриарха из Гроттена, которые всякого пленника и отступника от веры низводят до вещи и превращают в раба. Людвики способны овладеть чувствами, а следом и умами, и телами тех, кто находится рядом с ними. При этом они следуют правилу первоначального согласия, исключая всякое прямое насилие над людьми. Позже я понял, что дело не в моральном запрете. Они просто не могут в полной мере овладеть теми, кто находит в себе достаточно сил, чтобы сопротивляться. В основе их способности лежит непревзойденное умение контролировать собственное тело, чувства и мысли. Этому учил меня наставник. Что касается, способности воздействовать на других, то Юнге снова и снова объяснял мне принцип, но всякий раз безуспешно. Пока он говорил, все казалось кристально ясным, но как только замолкал, смысл сказанного тотчас ускользал от меня. Как будто я слушал и понимал наставника во сне. Стоило пробудиться, откровения превращались в мусор.

Когда Юнге был рядом, я ни о чем не тревожился понапрасну, не страдал от припадков черной меланхолии и был способен с утра до вечера с увлечением заниматься самыми разными вещами — от изучения небесных светил до воспитания щенков. Я так привык к этому мягкому почти неощутимому воздействию, что перестал замечать его. При том я прекрасно видел, как Юнге влияет на Мэлли. Наверное, потому что это было так забавно…

В то время мы с Мэлли были почти неразлучны. Хотя сомневаюсь, что наши с ним отношения можно считать искренней дружбой. Мы были связаны помимо нашей воли, но так глубоко и так крепко, что едва осознавали, какие чувства в действительности руководят нами. Тогда он повсюду следовал за мной. Стремился вызвать мой интерес, проявляя невероятную изобретательность в том, чтобы предугадать мои переменчивые увлечения. Он знал меня лучше всех на свете, потому, как правило, у него это получалось. Стоило пойти у Мэлли на поводу и подпустить чуть ближе, то почти сразу его внимание становилось невыносимо навязчивым. Он неотрывно следил за мной, буквально не сводил глаз. Несколько раз я заставал его за тем, что он смотрел на меня, пока я спал. И это в самом деле пугало. Тогда я злился и прогонял его, отсылал куда-нибудь подальше с каким-нибудь поручением или просто выставлял вон и запрещал приближаться ко мне. Я твердил себе, что не скучаю по нему, но на самом деле я скучал. Думал о нем беспокойно и часто. Мне было невыносимо одиноко. Мне недоставало его.