Книга Три Ножа и Проклятый Зверь, страница 71 – Екатерина Ферез

Проснувшись, я не застал Юнге рядом. Только на подушке остался отпечаток его раскрашенного лица — пятна от сурьмы, пудры и румян. Я чувствовал себя намного лучше, мой разум прояснился. Вспомнил, о чем думал перед тем, как появился наставник, и ужаснулся собственным мыслям. С тех пор Юнге оставался со мной почти каждую ночь.

Он ни о чем меня не спрашивал. Просто ложился рядом и обнимал. Почти сразу я засыпал и спал безмятежно, крепко и долго, как в детстве рядом с дамой Диль, как после целого дня, проведенного с лошадьми и собаками. Прошло несколько недель, прежде чем я впервые вспомнил о Мэлли.

— Юнге, скажи, Мэлли ведь не знает, что ты ночуешь здесь? — спросил я, когда он бесшумно затворил за собой дверь и бросил верхний широкий халат на кресло у окна.

— Мэлли в Северном гарнизоне. Не беспокойтесь об этом, повелитель.

— И давно он там?

— С того дня, — ответил наставник и сел на край кровати.

Я вздрогнул, словно меня ударила ледяная волна. Юнге молча смотрел на меня. Его намазанное белилами лицо светилось в полутьме, а обведенные черным глаза казались огромными. Я подумал, что он ждет от меня чего-то, и заметался, не зная, хочу ли прогнать его или боюсь, что он уйдет.

— Я не хочу говорить с тобой об этом, — выдавил я через силу.

Он поклонился и встал.

— Не уходи! — воскликнул я, испугавшись, что он неверно понял меня.

— Как прикажите, повелитель, — ответил Юнге, — Прошу лишь, разрешите воспользоваться вашей купальней перед тем, как мы продолжим.

Я махнул рукой, и он скрылся за дверью.

Зима во Дворцах Лари дождливая и ветреная. В ту ночь стекла дрожали в старых рамах, и дождь стучал в окно, как в барабан. Потому и без того неуютная атмосфера в спальне, когда-то принадлежащей моей прабабке, стала тревожной и гнетущей. Стены, обшитые дубом, пурпурный балдахин кровати, потемневшие до черноты фрески со сценами охоты, оленья голова с высунутым бурым языком над дверью и камин, украшенный фигурами неестественно пухлых младенцев с маленькими рожками и копытцами вместо ног, — все в комнате казалось мне пыльным, старым и удушающе чужим. Я спрашивал себя, как же так вышло, что я оказался тут?

Когда дверь купальни отворилась и оттуда вышел мужчина в одних только коротких подштанниках, босой и лохматый, я не узнал в нем Юнге. Он понял это и замер рядом с большим подсвечником, давая мне возможность хорошенько рассмотреть себя. Впервые я видел его лицо без краски, а фигуру без десятка слоев одежды. Темные волосы, прежде всегда собранные в тугой пучок на затылке, оказались кудрявыми и доходили до плеч. Он был худой и жилистый, с бледной почти прозрачной кожей. На груди и на животе густо росли волосы, а на боку отчетливо выделялся темный рубец — след от раны, полученной в битве при Шимай-ла. Когда я вспоминаю Юнге, то перед моим мысленным взором возникает его лицо в ту ночь — тонкие черты, длинный острый нос, внимательный взгляд, впалые щеки и легкая улыбка в уголках губ.

— Я Гус Лан, четвертый сын Юнге, — сказал наставник и быстро поклонился, согнувшись так, что я увидел его лопатки, и добавил, — Друзья зовут меня Лан.

— И мне можно называть тебя Лан? — спросил я.

— Конечно. А как мне называть тебя?

Я растерялся и не знал, что ответить. Юнге ждал.

— Ремуш… — сказал я, наконец, — Можешь называть меня так или лучше, наверное, Рем.