Книга Личный лекарь вражеского генерала, страница 106 – Настя Ильина

Ноги свело пронизывающей судорогой — каждая мышца в теле изнывала от напряжения, будто налитая расплавленным свинцом. Во рту всё пересохло, язык прилипал к нёбу, а губы потрескались. Я балансировала на грани потери сознания — ещё миг, и тьма поглотит меня.

Колени горели огнём, пульсировали тупой, ноющей болью, словно в них вбивали раскалённые гвозди. Но я держалась. Стояла на коленях перед величественным дворцом императора, превратившись в живую статую.

— Ваше Величество, умоляю, накажите меня, но пощадите семью Вэй. Я плохая дочь, предавшая устои. Ваше Величество, накажите меня и пощадите… — голос звучал хрипло.

Я повторяла эти слова снова и снова, словно заклинание, способное пробить броню равнодушия. С раннего утра, когда первые лучи солнца окрасили позолоченные шпили дворца в нежно-розовый цвет, и до позднего вечера, когда небо уже налилось густой синевой, а звёзды собирались зажечься, как тысячи холодных глаз, наблюдающих за моими страданиями.

Время от времени появлялся главный евнух — сухопарый старик, с бесстрастным лицом, выточенным словно из слоновой кости. Он выходил, качая головой, и тихо, но твёрдо просил меня уйти.

— Вэй Сяомин, это бессмысленно. Его Величество не готов сейчас принять вас.

Но я не сдавалась. В глубине души твёрдо решила: умру здесь, если меня не услышат. Иного выхода не оставалось. Сдаться сейчас — проявить слабину. Я не смела. Слишком многое было поставлено на кон. Я планировала заставить императора прислушаться ко мне, проявив настойчивость. Преуспев в этом, я могла бы и в будущем просить его о милости, поддерживая Линь Яня и Даяо.

И вот, когда последние отблески заката едва теплились на горизонте, над головой раздался холодный, лишённый всяких эмоций голос:

— Вэй Сяомин! Его Величество готов принять вас. Но для начала позвольте служанкам помочь вам привести себя в порядок. В таком виде предстать перед императором — грех!..

Я подняла взгляд на евнуха. Лицо его оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то — то ли сочувствие, то ли презрение. Собрав всю волю в кулак, я попыталась улыбнуться. Губы дрогнули, но улыбка вышла жалкой, искажённой болью.

Попытка пошевелиться обернулась новой волной мучительной судороги. Я едва не рухнула, но вовремя ухватилась за край мраморной ступени. Втянув в лёгкие воздух, я заставила себя подняться через боль.

Мир потемнел. Перед глазами вспыхнули алые круги, а в ушах зазвучал глухой, нарастающий гул. Но я стояла вопреки всему.

Главная служанка, пришедшая с евнухом, мягко подхватила меня под руку. Её прикосновение было лёгким, почти невесомым, но в нём чувствовалась твёрдая уверенность: она отвечала за мою безопасность, значит, не позволит мне упасть.

Едва передвигая непослушные, словно деревянные, ноги, я старалась поспевать за ней. Каждый шаг отдавался острой вспышкой боли в коленях, но я шла — шла, потому что теперь у меня был шанс. Шанс вымолить пощаду.

Женщина молчала, как и полагается служанке, но я чувствовала: за этой безмолвной маской скрывается ворох вопросов. Всем было интересно узнать, как я набралась смелости сбежать от выгодного брака — этого блестящего, но холодного ярма, которым волей императора желали сковать мою судьбу. Сбежала на вражескую территорию, став позором для семьи. Но они… они не отказались от меня. Не отреклись. И от этого становилось ещё горше. Лучше бы я не возвращалась. Отец выглядел обессиленным, он не говорил со мной и матушкой после возвращения из дворца, значит, добиться положительного ответа от Его Величества не смог. Зная его, я была уверена — он не оставит попыток. И я должна была добиться прощения или наказания сама.