Книга Я знаю, как тебя вылечить, страница 36 – Лариса Петровичева

Это была самая сложная часть. Нити Узла были не грубыми захватчиками, а тончайшими паутинками, почти сросшимися с энергией самого Джонатана. Я должна была почувствовать разницу в вибрации: горькую ноту Узла и чистую, хотя и потускневшую, ноту собственной души пациента.

— Здесь… – я водила пальцем в воздухе над разрезом, не касаясь тела. – Линия идет волной… вот здесь глубже входит в связку. Осторожно, тут тончайшая нить уходит к гортанному нерву…

Доктор Дормер следовал за моими указаниями. В его руках был не скальпель, а нечто вроде  луча из сконцентрированного света, заключенного в хрустальный наконечник. Он двигал им с ювелирной, почти нечеловеческой точностью, рассекая не плоть, а энергетические связи. Там, где проходил луч, сине-зеленые нити Узла мягко отсвечивали и отделялись, не повреждая окружающие ткани.

Это была медленная кропотливая работа. В комнате стояла такая тишина, что я слышала собственное сердцебиение и тихий ровный гул прибора в руках Дормера.

И тогда Узел пошевелился.

Он словно вздохнул во сне. Зачаточные черты на его поверхности исказились, будто от боли. Из глазниц выдавились две крошечные капли энергии, похожие на светящиеся слезы. И я услышала – не ушами, а внутри себя – тихий, детский шепот, от которого похолодела кровь:

“…зачем ты бросил меня… я мог бы летать… я мог бы петь…”

Я ахнула и отшатнулась. Доктор Дормер вздрогнул, луч в его руке качнулся.

— Что? – резко спросил он.

— Он говорит, – прошептала я. – Шепчет. “Зачем ты бросил меня… я мог бы петь…”

Глаза доктора Дормера сощурились.

— Игнорируйте. Это не разум, а эхо его тоски. Сфокусируйтесь на границах. Сейчас самый критический момент – отделение ядра.

Я кивнула и снова погрузилась в наблюдение. Шепот стих, превратившись в едва слышный гул. Я повела взглядом к центру Узла, к тому самому плотному клубку, который был его сердцевиной.

— Ядро здесь. Оно связано тремя основными тяжами. Первый уходит вверх, к основанию языка. Второй оплетает левую связку, третий уходит глубже, к пищеводу.

Доктор Дормер работал. Луч его инструмента танцевал в такт моим словам. Один за другим тяжи теряли связь с телом пациента. Узел, лишаемый подпитки, начал слабо пульсировать, светиться тревожным, учащенным светом.

И вот, наконец, последняя связь была рассечена. Узел лежал в операционном поле, отделенный, но все еще живой – сине-зеленый, мерцающий клубок тоски.

— Капсулу, – скомандовал доктор Дормер.

Я подала ему кристаллический инкубатор. Крышка откинулась беззвучно, обнажив внутренность, выстланную серебристым бархатом. Доктор Дормер вооружился пинцетами, аккуратно поднял Узел и перенес его в капсулу.

Когда Узел коснулся сияющего ложа, он вздохнул – глубоко, как человек, попавший в чистую прохладную воду после долгой жары. Его черты расслабились, слезы перестали течь. Он свернулся клубком и замер, мягко пульсируя в такт замедлившемуся сердцебиению Джонатана Харта на столе.

Доктор Дормер закрыл крышку. Через прозрачные стенки было видно, как Узел плавает в серебристой субстанции, будто в амниотической жидкости.

— Готово, – произнес доктор, и в его голосе впервые за все время операции прозвучала тень чего-то, кроме концентрации. Усталость? Облегчение? – Теперь все зависит от него.

И он занялся закрытием физического разреза, а я стояла и смотрела на капсулу в его руках. Мне было жаль и Узел, и мистера Харта. И впервые я неожиданно остро поняла страшную поэзию этой работы: мы имели дело не с болезнями, а с искалеченными частями человеческих душ.