Книга Я знаю, как тебя вылечить, страница 49 – Лариса Петровичева

Кайл отстранился.

— Лучшее, что можно сделать сейчас, – сказал он глухо. – Остальное доделает стабилизатор и время. Но, Лина, – он посмотрел на меня, и в его взгляде не было уже ни ярости, ни разочарования, только тяжелая и беспощадная правда. – В следующий раз я могу не успеть. Поле, которое рвется повторно, заживает в разы хуже. А третий раз, скорее всего, будет последним. Ваша нормальная жизнь, о которой вы так мечтали, закончится либо здесь, под моим наблюдением, либо в могиле. Третьего не дано. Вы должны это понять раз и навсегда.

Слова были сказаны без злости, и от этой беспощадной правды было еще больнее.

— Я уже решила, – прошептала я, и голос мой был тверд. – Я остаюсь. И больше не буду так глупа. Даю вам слово, доктор Дормер.

Кайл долго смотрел на меня, словно пытался понять, можно ли мне верить. Потом резко кивнул.

— Хорошо. Теперь спите. Прибор будет работать еще несколько часов. Я оставлю вас здесь под наблюдением, – он сделал шаг к двери, но вдруг замер и, не оборачиваясь, сказал: – И, Лина… я очень рад, что вы живы.

И Кайл вышел, не дожидаясь моего ответа. Беззвучно закрылась дверь, и я осталась одна.

Стыд все еще жег меня изнутри, но теперь к нему примешивалось не просто раскаяние, но полное и окончательное понимание.

Я была не непослушным ребенком, который сбежал из школы. Я оказалась солдатом, который задал деру из лазарета и едва не погиб от этого.

И человек, доверие которого я предала, только что потратил колоссальные силы, чтобы спасти меня. Не кричал, почти не упрекал, а просто делал свою работу с холодной и беспощадной эффективностью, за которой скрывалось что-то, что я боялась назвать, но что грело меня сейчас сильнее любого стыда.

Я закрыла глаза. Гул стабилизатора напоминал шум прибоя. Я представляла, как мое поле – это израненное, испуганное животное, которое доктор осторожно и терпеливо загнал обратно в клетку. Не из жестокости, а чтобы оно не погибло на воле.

“Я остаюсь”, – повторила я про себя.

И это был не приговор, а выбор – пусть трудный и болезненный, но единственно возможный

Засыпая под заботливый гул машины, я подумала, что завтра, когда смогу встать, первым делом возьму свою черную книгу и запишу на первой странице крупными буквами: “Правило главное: не бежать, даже если очень хочется”.

А на второй странице я напишу слова Кайла “Я рад, что вы живы” – потому что в тот момент несмотря на всю усталость и раздражение, это прозвучало почти как “Я рад, что ты вернулась”.

И я точно знала, что для меня это самое лучшее лекарство.

Утро пришло тусклое, словно старая неудачная акварель. Я проснулась не от крика или боли, а от тяжести – плотной и свинцовой, которая заполнила каждую клетку моего тела.

Лежать было мучительно, а двигаться почти невозможно. Я лежала на спине в своей постели и смотрела в потолок, где в углу по-прежнему висела паутина. Паук, мой верный часовой, сидел в самом центре, неподвижный, будто тоже выдохшийся после вчерашних потрясений.

Во мне сейчас была боль, а полное опустошение, словно кто-то выскреб ложечкой все содержимое души и оставил лишь хрупкую, болезненно звенящую скорлупу. Вчерашний стыд притупился, превратившись в глухую фоновую ноющую тяжесть где-то под сердцем.

Я попыталась пошевелить пальцами. Они слушались, но каждое движение отдавалось неприятным гулом в костях. Сегодня работать я не смогу, это точно. Мысль об очередном пациенте, о необходимости фокусировать зрение, направлять лучи намерения или слушать чужой шепот боли вызывала приступ тошноты.