Книга Требуется ходячее бедствие, страница 155 – Александра Логинова

— Переспать с тобой? – я не поверила своим ушам.

— В те дни разочарование госпожи Косты в людях было на высоте. Ее ничуть не удивило содержание подложной расписки, она сочла эту бредятину правдой, только испугалась за свою жизнь. Ведь будь я ходоком, мог бы и казнить дуру за такую оплошность.

Падма развязывала шнуровку юбки, готовясь обменять свою невинность на сохранение головы. Если маркграф настолько любит женщин, что задолжал целому борделю, то простит ее за пару часов в койке, которые можно перетерпеть. Мисс вовсе не ошарашила «истина» о маркграфе, будь он хоть завсегдатаем грязных притонов – пусть берет ее, сколько хочет, лишь бы не запорол насмерть за всплывшую правду.

Потрясенный Франц обескуражено пялился на женскую наготу, считая себя то ли сошедшим с ума, то ли спящим, и спросонья не мог выдавить ни слова. Подозрения в умопомешательстве окрепли; в дверь внезапно заколотили со страшной силой – Эла тоже прочитала фальшивку. Смысл происходящего достиг Эшфорта в миг, когда отчаявшаяся Падма уже пачкала его помадой, не переставая покаянно молить о пощаде.

— Почему ты не сказал Элианне правду?

— Потому что Падма не блефовала. Она действительно хотела обменять тело на право жить и работать в архиве. – Процедил Франц. – Не на деньги, подарки или титул, а на право зарабатывать честным трудом и не быть наказанной за чужой блуд. Эла бы ее выгнала, невзирая на дружбу, назвала бы предательницей и была бы права.

— Значит, пожалел?

— Пожалел дважды. Сначала Падму, потом – о своей жалости. С тех пор, после долгих разбирательств и этого грязного, бредового недоразумения, оставленного в секрете, госпожа Коста стала пристально следить за моей верностью Эле. Сами помните, как лакеи по ее указке шпионили за нами.

— На воре и шапка горит, – прыснула я. – Есть еще секреты? В моем мире принято выговариваться перед смертью священнику, чтобы он отпустил грехи. Разрешаю вывалить на меня тайны перед новой попыткой.

Франц запнулся. Горящие возмущением глаза слегка потухли, дымка беспросветной тоски и угрюмой решительности снова наползла на его лицо. Почувствовав себя неуютно, маркграф интенсивно потер руки, прогоняя могильный холод, живущий в душе целых три года. Здесь и сейчас я прекрасно видела, сколько боли несет в себе этот… с позволения, недолюбленный мальчишка. Как страстно он мечтает быть сильным, уважаемым, нужным и любимым своей семьей – взять то, что не гарантируется ребенку даже в благополучном богатом роду.

Я сильно сжала его ладонь, пытаясь объяснить, скольким людям он на самом деле нужен. На этого человека рассчитывает, без малого, целое маркграфство, его гибель станет трагедией хлеще, чем смерть всех предыдущих лордов вместе взятых.

— Никто тебя не любит, никто не приголубит, уйдешь ты на помойку, наешься червячков.

— Кусачая язвочка, – простонал он. – Хватит издеваться над моим…

— Подвигом? Горем? Благородным, но тупым решением осчастливить всех и гордо умереть?

Милорд забулькал от возмущения, как кипящий самовар. Красивая физиономия налилась алым цветом стыда, столь редко украшающим Франца, отчего я невольно залюбовалась произведенным эффектом.

— Тебя любят за то, что ты есть, дурак. Можешь снова попытаться убиться веником, а можешь встать и по-настоящему жить. Только сначала расскажи о рдаговом дереве на тот случай, если сделаешь неправильный выбор.