Книга Двуликая жена. Доказательство любви, страница 37 – Мария Шарикова

Комната была погружена в полумрак - шторы задернуты, лишь тонкая полоска серого утреннего света пробивалась сквозь щель. Воздух был спертым, тяжелым, с горьковатым привкусом лекарств или усталости. И в центре этой полутьмы, в глубоком кресле у камина, сидел он.

Люсиан был одет в белую рубашку с расстегнутым воротом и темные брюки. Его голова была откинута на спинку кресла, глаза закрыты, лицо в полумраке казалось вылепленным из воска - бледным, застывшим, нечеловечески прекрасным и нечеловечески измученным. Светло-каштановые волосы беспорядочно падали на лоб, влажные, будто от пота.

Но не это заставило меня замереть на пороге. Мои глаза приковала его правая рука, лежавшая на подлокотнике кресла. Она была разбита. Острые порезы, уже запекшиеся темной коркой, покрывали ладонь и пальцы. На полу, у ножки кресла, валялись осколки толстого хрустального стакана - того самого, из которого он, видимо, пил воду. Он сжал его так сильно, что стекло лопнуло, врезалось в плоть, а он либо не заметил, либо ему было все равно.

Мой рот открылся в беззвучном крике. Я хотела броситься к нему, разбудить, перевязать, сделать хоть что-то. Но что-то в его лице - в этой маске полного, абсолютного изнеможения, в тени, залегшей под закрытыми глазами - остановило меня. Он спал. Впервые, возможно, за многие дни или недели, он спал. Не тем искусственным, наркотическим сном, о котором я догадывалась по пустым склянкам в его кабинете, а настоящим, глубоким забытьем, в которое его, видимо, загнала невыносимая усталость вчерашнего дня и ночи.

Разбудить его сейчас, заставить его столкнуться с моим присутствием, с моей заботой, которую он, скорее всего, отвергнет - значило бы лишить его единственного покоя, который он сумел обрести. И в то же время оставить его здесь, с этой разбитой рукой, истекающей кровью даже сквозь запекшуюся корку, было выше моих сил.

Я стояла на пороге, раздираемая этим противоречием. Потом, медленно, бесконечно осторожно, я сделала шаг назад. Я не могла его разбудить. Но я не могла и уйти.

Я вышла из комнаты так же тихо, как вошла, прикрыв дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали.

Люсиан разбил стакан. Он причинил себе боль. Потому что внутри него была такая буря, такое отчаяние, что он не мог справиться иначе. И он считал, что не достоин даже моей жалости, не то что любви.

Я глубоко вздохнула. Решение пришло мгновенно. Я не могла его разбудить, но я могла подготовиться. Я могла вернуться. С бинтами. С мазью. С запасом терпения и твердой решимостью не отступать, даже если он снова начнет возводить свои стены.

Я развернулась и быстрым шагом направилась прочь от его двери, к лестнице, в свою комнату, где, кажется, видела корпию и чистую ткань в шкафу. Я вернусь. Я обязательно вернусь. И тогда, проснувшись, он увидит, что я не испугалась. Что я здесь. Что я готова ждать и бороться, сколько потребуется. Даже если мне придется перевязывать его раны снова и снова.

Сознание возвращалось к нему медленно, тяжелыми, вязкими толчками. Сначала была темнота - та самая глубокая, абсолютная темнота, которую он не знал годами. Не сон, а скорее провал, пустота, в которую его сбросило изнеможение. А потом сквозь эту пустоту начали пробиваться сигналы извне: тупая, пульсирующая боль в правой руке, сухость во рту, запах застарелого воздуха в комнате и чей-то ещё, едва уловимый аромат - лаванда и что-то цветочное, нежное, не принадлежащее этому склепу.