Книга Жестокие сердца, страница 49 – Ева Эшвуд

— Поверить не могу, что ты согласился на это.

— У меня были более важные вещи на уме. Нам нужно было поторопиться, чтобы добраться до тебя.

Я не хочу, чтобы она чувствовала себя виноватой, но это правда. Самым важным в тот момент было добраться до Уиллоу, и мне было все равно, насколько неровными будут швы или насколько антисанитарным было заднее сиденье машины. Это немного меня беспокоит теперь, когда она вернулась к нам, и я могу сосредоточиться на чем угодно, кроме ее поисков, – но справиться с этим можно. Старая версия меня, вероятно, никогда бы не справилась с подобным, но у новой версии другие приоритеты.

Становиться новой версией себя – позволять этой прекрасной женщине, стоящей передо мной, проникать мне под кожу и изменять меня, – было страшно и больно. Но таким, какой я есть сейчас, мне нравится быть гораздо больше.

— Могу я… можно посмотреть?

Уиллоу, похоже, нервничает, словно ожидает, что я скажу «нет», но я никогда не мог ни в чем ей отказать. Поэтому я снимаю рубашку, показывая ей перевязанную рану на боку. На ее лице отражается страдание, она проводит кончиками пальцев по краям раны. От ее прикосновения по коже пробегают мурашки, и я напрягаюсь. Тело реагирует на нее так, как всегда: в полную силу, мгновенно.

Она снова прикасается ко мне после такого долгого перерыва, и это ошеломляет. Я привык к ее прикосновениям, мне стало комфортнее их ощущать, однако это по-прежнему немного перегружает меня изнутри.

Не знаю, то ли это из-за моей любви к ней, то ли потому, что я все еще не привык к таким простым, случайным прикосновениям, но кажется, будто каждый нерв в моем теле сейчас обостренно чувствует ее. Каждое ее движение, каждый легкий контакт – будто ток, который пробегает через меня, заставляя все внутри настраиваться только на нее.

Я смотрю на нее, впитываю каждую деталь. Под глазами – темные тени, лицо кажется уставшим, похудевшим, совсем не таким, каким я его помню. Волосы, покрашенные в темный цвет, уже начинают выдавать себя – у корней пробивается светлый оттенок, едва заметный, но он есть. На коже – синяки, а на плече, где воротник рубашки слегка сползает, видна свежая ссадина. Рана выглядит так, будто ее нанесли совсем недавно, может, пару дней назад, а может, даже вчера вечером.

— Ты ранена, – бормочу я, кивая на ссадину.

Уиллоу смотрит и морщится, с трудом сглатывая. Я не спрашиваю, как она ее получила. И так вполне хорошо понимаю.

— Все в порядке, – говорит она. – Вчера Рэнсом осмотрел меня в душе. У меня нет серьезных травм. Ну, таких серьезных, как у тебя. Рана свежая и немного болит, но ничего страшного, заживет.

Она права. Страшного и правда нет, но, когда дело касается моего мотылька, меня триггерит даже это. Ненавижу саму мысль о том, что ей причинили боль. И хочу сделать все, что от меня зависит, чтобы помочь ей как можно скорее поправиться. Чтобы все снова стало хорошо.

Не говоря больше ни слова, я встаю и иду к аптечке первой помощи, которую мы собрали своими руками из всякой всячины, которую стащили из ветеринарного кабинета в Мексике. Я беру мазь с антибиотиком и возвращаюсь к Уиллоу. Машинально наношу немного мази с лекарственным запахом на пальцы и тянусь к ней, но в последний момент останавливаюсь, замираю и жду.