Книга Ты под запретом, страница 76 – Лена Бонд

Я смотрю на него, на его серьёзное лицо, на глаза, в которых отражается лунный свет, на губы, которые произносят слова, способные изменить всё. И вместо ответа я подаюсь вперёд, обхватываю его лицо ладонями и целую — горячо, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй все слова, которые не могу произнести.

Илья отвечает мгновенно, словно только этого и ждал. Его руки скользят по моей спине, притягивая ближе, сминая ткань рубашки, и я чувствую, как земля уходит из-под ног, но на этот раз это приятное падение. Падение в бездну чувств, где нет страха, а только головокружительное ощущение полёта и свободы.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, оба тяжело дышим, будто только что пробежали внушительную дистанцию. Воздух между нами кажется наэлектризованным, искрящимся от напряжения. Илья прислоняется лбом к моему лбу, и я чувствую его горячее дыхание на своих губах, когда он шепчет:

— Я так понимаю, это «да»?

Я киваю, не в силах что-либо произнести от переполняющих эмоций. Он улыбается и ведёт меня обратно к самодельному диванчику, заботливо укутывая в плед, который я сбросила в спешке.

Мы сидим, прижавшись друг к другу, и разговариваем, разговариваем, разговариваем... Слова льются потоком, словно прорвало плотину. Я рассказываю ему о жизни в Кемерово — о маленькой квартире на окраине, о том, как папина одежда пахла углём, когда он возвращался из шахты. Этот запах навсегда врезался в моей памяти и ассоциируется с тем хорошим периодом, когда у меня была полная крепкая семья. Делюсь воспоминаниями о том, как мы с соседскими детьми строили снежные крепости зимой, а потом прятались в них от родителей, которые спускались, чтобы загнать нас по домам.

Потом говорю о Москве, об элитной гимназии, в которую я попала в пятом классе после того, как мама вышла замуж за Бориса. О том, что все дети уже тогда ходили с дорогими телефонами, в дизайнерской одежде и хвастались путешествиями в разные страны... А я хоть и была одета с иголочки, но первое время всё ещё оставалась простой девочкой из Сибири, которая никогда не была за границей. Рассказываю о том, как мне было там сложно до того момента, пока я не начала вести себя соответственно детям богатых родителей. Научилась говорить правильные вещи, носить правильную одежду, смеяться над правильными шутками. Стала такой, какой все вокруг хотели меня видеть, и только тогда стала там «своей».

Я признаюсь Илье о своих смешных детских мечтах, когда ещё мы жили в Сибири, — сначала стать ветеринаром, потому что я обожала смотреть мультики и фильмы про животных, а потом — кондитером, чтобы есть торты и пирожные столько, сколько захочу.

Илья внимательно меня слушает, не перебивая, только иногда задаёт вопросы и подкалывает, когда это особенно уместно. Его глаза не отрываются от моего лица, словно каждое моё слово, каждая эмоция для него — ценность, которую нужно сохранить.

— А ты? — спрашиваю я, когда пауза затягивается, и мне становится неловко от того, что я так много говорила о себе. — Чем ты увлекаешься? Я видела гитару у тебя в комнате…

Илья задумчиво смотрит на небо, где звёзды начинают бледнеть в преддверии приближающегося рассвета.

— Если честно, последние несколько лет я занят только учёбой, подработками и здоровьем матери. Гитару уже года два в руки не брал. А так, с детства играю в волейбол, — говорит он. — В школе был капитаном районной команды, мы даже как-то раз выиграли городские соревнования. Я тогда учился в одиннадцатом. Это был один из лучших дней в моей жизни.