Книга Твое любимое чудовище, страница 27 – Кира Сорока

Набрасываю халат прямо на мокрый купальник, выжимаю волосы — вода льётся на пол — и почти бегу к лестнице. Хочется оказаться в своей комнате, запереть дверь, забиться под одеяло.

Поднимаюсь на первый этаж. Коридор пустой, тихий.

Сворачиваю к лестнице на второй этаж — и утыкаюсь в знакомую грудь.

Филипп.

Не успеваю отступить. Его руки хватают меня за плечи, разворачивают, впечатывают спиной в стену. Больно.

— Что ты ему сказала?

Голос у него тихий, но интонации пугающие.

— Ничего, — выдавливаю. — Мы просто поговорили.

— О чём?

— Об академии. Он спросил, как мне там.

Филипп наклоняется ближе, его лицо в нескольких сантиметрах от моего. Глаза тёмные, нечитаемые.

— И ты ничего ему не рассказала? — он чеканит каждое слово. — Про меня?

До меня доходит. Он думает, что я пожаловалась. Что рассказала Всеволоду про машину, про библиотеку, про всё.

— Нет, — качаю головой. — Я ничего не говорила. Клянусь.

Он молчит. Изучает моё лицо, будто пытается найти ложь.

— Он сам подошёл, — продолжаю, потому что его молчание давит. — Я вылезла из бассейна, а он стоял у входа. Спросил про учёбу, сказал не засиживаться допоздна. Всё.

— Он тебя трогал?

Вопрос звучит странно. Не как угроза — как что-то другое.

— Нет. Он даже близко не подходил.

Филипп смотрит на меня ещё несколько секунд. Потом его хватка на моих плечах ослабевает. Совсем чуть-чуть.

— Если ты мне врёшь…

— Не вру.

— … я узнаю.

Он отпускает мои плечи, но тут же тянется к волосам. Мокрые пряди липнут к халату, к шее, к спине. Наматывает одну на кулак, тянет — не больно, но я не могу отступить.

— Я же предупреждал, что будет, если побежишь жаловаться, — его голос снова становится тем самым, ленивым и опасным. — Помнишь?

— Помню. Поэтому и не жаловалась.

— Умница.

Он дёргает прядь чуть сильнее, и я невольно дёргаюсь следом. Затылок ударяется о стену.

— Распущенные тебе идут, — говорит вдруг совсем другим тоном, разглядывая мои волосы в своём кулаке. — Даже лучше, чем коса.

— Отпусти.

— Не командуй, — говорит с мягкой, но садистской улыбкой.

Брр…

Разжимает пальцы, отступает на шаг. Дорога свободна.

— Спокойной ночи, Ульяна.

Ухожу. Не оборачиваюсь, хотя чувствую его взгляд спиной.

В комнате закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной, перевожу дыхание.

Меня передёргивает.

От обоих Сабуровых мороз по коже.

Как здесь жить вообще? Как жить и не свихнуться?

Иду в душ, смываю хлорку, сушу волосы. Ложусь в кровать, закутываюсь в одеяло с головой. Будто прячусь.

В этом доме невозможно чувствовать себя в безопасности.

* * *

Утро начинается с головной боли.

Плохо спала — ворочалась, просыпалась от каждого шороха. Снилось что-то мутное, тяжёлое. Не помню что, но ощущение осталось.

Заплетаю волосы в косу, надеваю форму. Смотрю на себя в зеркало — бледная, круги под глазами. Отлично выгляжу, нечего сказать.

На завтрак не иду. Не хочу сталкиваться ни с Филиппом, ни с его отцом, ни с тётей. Хватаю яблоко из вазы, пробегая через пустую столовую.

Филипп уже в машине, сидит на заднем сиденье, смотрит в телефон. Не поднимает глаз, когда сажусь рядом.

Игнорирует.

Ну и хорошо. Может, весь день так пройдёт.

Машина трогается. Молчим. Я смотрю в окно, он — в телефон. Почти нормально.

На середине пути он вдруг протягивает мне свой телефон. На экране — страница Макса ВКонтакте. Фотоальбом с пенной вечеринки. Фотка, где мы втроём — я, Женя, Макс. Его рука на моём плече.