Книга Твое любимое чудовище, страница 29 – Кира Сорока

Они сворачивают к главному корпусу, болтают о чём-то. Точнее, Ульяна лишь слушает. Или не слушает — она напряжена, я вижу это по её спине. По тому, как она втягивает голову в плечи.

Чувствует меня своей круглой аппетитной попкой?

Они заходят внутрь. Я захожу следом, держу дистанцию в десяток шагов. Уля оборачивается — один раз, быстро. Видит меня. Отворачивается.

Коса мотается по спине, толстая, тёмная. До поясницы.

У Кристины была похожая и такого же цвета.

Быстро стряхиваю воспоминания. Не о ней сейчас…

Они идут к приёмной комиссии — понятно, Литвинова искать. Там очередь, первокурсники с бумажками. Уля с подружкой встают в стороне, ждут.

Я прислоняюсь к стене напротив. Достаю телефон, листаю ленту. Правда, недолго. Среди серой массы интернетовских друзей мне ни про кого не интересно.

Открываю её профиль. На стене ничего нового. Зато под старой записью добавилось комментариев.

Открываю.

«Ну как ты там, Уль? Как академия?» — пишет некая Света Вилкова.

От Ульяны ответ короткий: «Обживаюсь».

Поднимаю взгляд, а Уля как раз смотрит на меня. Исподлобья, зло. Если бы взглядом можно было убивать, я бы уже валялся с дыркой во лбу.

Забавная. Усмехаюсь.

Из кабинета, возле которого они с подружкой пасутся, выходит Литвинов. Бледный, взъерошенный, потерянный.

Порка удалась, похоже.

Уля бросается к нему. Хватает за руки, что-то спрашивает. Он качает головой, отвечает. Я не слышу слов, но вижу, как он наклоняется к ней. Близко. Слишком близко.

Его рука ложится ей на плечо.

Опять.

Внутри — ничего похожего на ревность. Ревность — это когда боишься потерять. Я не боюсь. Она и так моя, просто ещё не поняла.

Это другое. Это когда кто-то трогает твоё без спроса. Берёт в руки, оставляя мерзкие отпечатки.

Неприемлемо.

Убираю телефон, отлипаю от стены, подхожу к ним.

Литвинов замечает меня первым. Напрягается, но руку не убирает.

— Слышал, у тебя проблемы какие-то, — говорю Литвинову, делая тон участливым, почти дружеским. — С документами?

Он смотрит на меня настороженно.

— Разберусь.

— Да это же бред полный, — качаю головой и возмущаюсь: — Два года всё нормально было, и вдруг — проверка? Бюрократы, блять! Слушай, если нужна помощь — скажи, — продолжаю тем же тоном. — У отца в попечительском совете связи. Могу замолвить словечко, чтобы ускорили процесс.

Повисает пауза.

Уля смотрит на меня так, будто у меня вторая голова выросла. Её подруга хлопает глазами. Литвинов явно не ожидал.

— Э… спасибо, — выдавливает он наконец. — Я сам справлюсь.

— Как знаешь, — пожимаю плечами. — Предложение, если что, в силе. Бывайте.

Разворачиваюсь, с лица сползает улыбка.

Ухожу, правда, недалеко.

Сажусь на скамейку в холле, откуда видно коридор к приёмной. Жду, так и зависнув на странице Ульяны.

Ещё один новый комментарий под постом о начале её новой жизни.

«Скучаю, Уля», — написал некий Артём Горин.

Хм…

В груди разрастается буря.

А чё у тебя с ней было, Горин?

Слышу голос Литвинова, отвлекаюсь от телефона.

Втроём они проплывают мимо меня.

Литвинов что-то объясняет, размахивая руками. Уля кивает, хмурится. Потом она поворачивает голову и видит меня.

Я улыбаюсь ей. Легко, открыто.

Она отворачивается первой.

Весь день хожу за ней. На совместных лекциях не сижу рядом — сажусь сзади. Она чувствует мой взгляд, ёрзает на стуле, то и дело оборачивается.