Книга Твое любимое чудовище, страница 58 – Кира Сорока

Этой ночью он был другим. Я чувствовала его каждой клеткой тела. Не холодного психа Филиппа Сабурова. А какую-то совсем новую версию.

Он был нежен. И он хотел меня. Мне же это не показалось, верно?

А через несколько часов просто взял и трахнул другую в раздевалке спорткомплекса.

И мне не должно быть больно.

Не должно!

Я ему никто. Он мне никто. Мы ничего друг другу не обещали. Между нами нет ничего, кроме его больных игр и моей глупости.

Но больно так, что не вздохнуть.

Разворачиваюсь и бегу к выходу.

— Уля, подожди! — кричит Женя где-то сзади.

Не подожду. Не могу. Мне нужно оказаться как можно дальше от него, от этой раздевалки, от ухмылки Эвелины, от его пустых глаз, в которых я для него — ничто.

Выскакиваю на улицу, хватаю ртом воздух.

И ненавижу себя за каждую слезу.

Потому что каждая слеза — это доказательство. Доказательство того, что мне не безразлично это чудовище.

Ноги сами приносят меня к дереву с лентами, и тут я позволяю себе отдышаться, прижавшись лбом к шершавой коре.

«Да выкинь ты это из головы», — уговариваю сама себя. — «Да ничего он для тебя не значит! Просто первый парень, с которым ты была так близка».

Слёзы не спешат высыхать, на губах уже от них солёный привкус.

Какая же я дура!

Зачем побежала?

Надо было собрать волю в кулак и спросить про Макса. Мы ведь за этим пошли к Филиппу, а не ради моей тупой истерики.

Стою, глубоко дышу, прижимаясь лбом к коре. И внезапно понимаю, что больше тут не одна.

Так остро чувствую чужое присутствие, что по спине проходит волна мурашек, а волосы на затылке встают дыбом.

Сглатываю. Отрываюсь от дерева и медленно разворачиваюсь.

Филипп… Стоит в полуметре от меня, своей высокой и крепкой фигурой закрывая дневной свет.

Его лицо ничего не выражает, но глаза. Они не светло-голубые сейчас, а почти чёрные. Пугающие и до абсурда будоражащие.

— Что тебе нужно? — нахожу в себе силы прошептать.

Но Филипп не отвечает. Подходит вплотную, сжимает мои щёки ладонями и буравит моё лицо таким взглядом, будто просверлить дыру хочет.

Я пытаюсь вырваться, но это бесполезно.

— Из-за меня плачешь? — спрашивает он с усмешкой.

Я тоже усмехаюсь, как мне кажется, цинично.

— Думаешь, из-за твоих поступков люди не плачут?

— Ты не так плачешь. Ты по-другому. Зря.

У меня не находится слов, чтобы ответить. Буквально задыхаюсь от его гнилой натуры.

— Отвали от меня! — что есть сил толкаю парня в грудь.

Он почти не качается даже, перехватывает меня за запястья, прижимает мои ладони к бёдрам. Наваливается всем телом так, что я больно бьюсь затылком об ствол дерева.

Вскрикиваю с отчаянием. Но этот крик тонет во рту Филиппа.

Он целует меня со страшным голодом, вдавливая в дерево, задирая мою ногу и укладывая себе на бедро. Мощными рывками таранит меня там снизу, словно мы занимаемся сексом.

Я чувствую его твёрдое возбуждение так, словно на нас и нет одежды. Моё тело начинает гореть, внизу живота разрастается вихрь, ноги подгибаются. Но Филипп держит меня крепко. Кусает мои губы, потом переходит на подбородок и на шею. И всё так и таранит, таранит и таранит, не давая мне хоть один раз нормально вдохнуть воздух.

И вместо слов ненависти, которые я должна кричать ему в лицо, с моих губ срываются жалобные стоны.

Мне кажется, если он захочет меня раздеть и довести дело до конца — я сдамся. Я позволю.