Книга Развод. 10 шагов к счастью, страница 80 – Екатерина Крутова

Володька даже звонил, выйдя из больницы, и пытался выдать уход Оболенской за свое решение в мою пользу. Якобы весь из себя положительный, осознавший мою ценность муж, разобрался-таки с этой падшей женщиной и больше ничто не мешает восстановлению нашей счастливой ячейки общества. Помню, как Светку, с которой мы тогда обедали в кафе, знатно позабавил этот монолог. А я просто повесила трубку со словами: «Слишком поздно» и с тех пор получаю вести от мужа, только через дочерей и адвоката по разводам, которого втайне от Орлова для меня нашла Алена. Старшей по-прежнему не нравится эта идея, но попытки примирить нас дочь оставила, подумав на перед и пытаясь усидеть на двух стульях с максимальной выгодой для себя.

Полная событий жизнь взяла меня в оборот. Суматохи добавила и смена работы. После беседы в директорском кабинете и последовавшей за ней сцены в подсобке между мной и Петром, я приняла решение уволиться и согласится на предложение Светланы Александровны. До ее поселковой школы всего двадцать минут по шоссе, а полная ставка педагога-психолога вкупе с преподаванием географии сулит вполне приличный ежемесячный доход. Конечно, не орловские миллионы, но на себя хватит и даже в театр сходить останется.

Походом на спектакль приехавшей с гастролями московской труппы мы с подругой решили отметить мою свободу, пока только от работы, а не от мужа. Предвкушая вечер, собираю вещи в кабинете, проверяю папки с делами учеников, перебираю дидактический материал — кто бы ни пришел на место после меня, оставить за собой надо чистоту и порядок.

Но судьба решает напоследок подкинуть очередную шутку. Незапланированным последним сеансом учебного года становится беседа с Богданом Оболенским. Он приходит без записи, без особого повода или жалобы со стороны учителей и родителей.

— Сбегаете? — раздается от дверей молодой насмешливый голос.

— Добрый день, Богдан. — Не спешу оборачиваться, проигрывая в голове возможные сценарии спонтанной беседы. Скорее всего, сына бывшей любовницы мужа привели в мой кабинет обида и боль, но юность попытается их скрыть за агрессией и попыткой унижения окружающих.

Подросток, как всегда, садится без приглашения, небрежно и нарочито демонстративно расстегивая толстовку, чтобы я могла прочесть надпись на его футболке. «Я не просил меня рожать», кричат о помощи большие белые буквы и сведенное озлобленной судорогой лицо.

Дети. Десятки детей, которые злились и смеялись, притворно рыдали и искренне смотрели в глаза в поисках ответов и самих себя — единственное, что мне больно оставлять. Не коллег, с которыми, по правде, я не особо сблизилась за три года, не кабинет, из которого выкачали весь уют вместе с собранными в коробку мелочами и дипломами, а именно учеников, многие из которых даже не вспомнят, как меня зовут, и не поздороваются при случайной встрече. Потому что их жизнь ярка и стремительна, и не привыкла оборачиваться на тех, кто сбавляет темп.

— Ну что, Богдан, последний день перед каникулами, — говорю я, садясь в кресло напротив, не за стол, как педагог, а рядом, просто как собеседница. — Как настроение?

Оболенский молчит. Только челюсти методично пережевывают жвачку. Потом резко поднимает голову, и в его глазах — не подростковая грубость, а настоящая боль.