Книга Развод. 10 шагов к счастью, страница 81 – Екатерина Крутова

— Вы же знаете про нее все, да? — бросает подросток, тут же отворачиваясь, точно боится, что я увижу больше, чем должна.

Он может не продолжать. Дети злы, а точнее просто еще не знают на личном опыте, как глубоки не физические, но душевные раны. Могу только представить мемы в школьных чатах, где гуляют фото его полуобнаженной матери. Ангелина подставила не только себя и моего мужа, она ударила в самое сердце единственного мужчину, который любил и боготворил ее вопреки всему. И теперь он — ее сын не знает, как жить дальше с невыносимой правдой.

Я не притворяюсь, что не понимаю. Не говорю пустых утешений. Просто жду.

— Все ржут. Пишут мне в чатах, — выдавливает Богдан тихо, через силу. Голос срывается. Вряд ли что-то давалось ему тяжелее этого признания. Я знаю, что сейчас происходит в его голове. Он ненавидит ее. Стыдится. Но все равно, Ангелина — его мать. И где-то глубоко внутри мальчик хочет верить, что она — лучше всех.

— Богдан, — говорю я тихо, — ты не отвечаешь за поступки других людей. Даже если эти люди — твои родители.

Он резко вскакивает, роняя стул.

— Да что вы знаете?! — кричит, а слезы катятся по щекам. — Она вообще свалила на хер! Лучше б с вашим мужем трахалась! А теперь…

Продолжить Богдан не может, отворачивается, дрожа от гнева и боли. Мать не просто предала его доверие, Геля бросила единственного сына в погоне за лучшей жизнью с очередным богатым мужиком.

— Летом уеду к отцу в Киров, — вдруг продолжает Богдан. Уже с холодной решительностью доведенного до края. — Имею право выбирать, с кем жить. Нахуй этот город. Нахуй эту школу. И ее... тоже.

— Богдан, — говорю я, не поднимаясь с кресла, но чуть наклоняясь вперед, чтобы он видел — я не отворачиваюсь, не боюсь его эмоций. — Ты прав. Ты действительно имеешь право выбирать. И если Киров кажется выходом — попробуй.

Он замирает, словно не ожидал, что его не станут отговаривать.

— Но знаешь, на что еще ты имеешь право? — продолжаю тише. — Злиться. Ненавидеть. Даже орать, если хочется. Вот прямо сейчас. Только не застревай в этом. Потому что однажды тебе станет легче. Не сразу. Может, через год. Может, через пять. Но ты перерастешь. Каждый день, каждый сделанный шаг будет постепенно сглаживать остроту эмоций, снижать градус боли.

Сын Оболенской шумно втягивает сопли и резко вытирает щеку рукавом.

— Легко вам говорить, — бросает, уже без прежней злости.

— Нет, — отвечаю честно. — Нелегко. Я тоже учусь жить с мыслью, что люди, которых мы любим, иногда оказываются не теми, за кого мы их держали. И что это совсем не наша вина.

— Она даже не попрощалась, — едва слышный голос не школьного хулигана, не высокомерного подростка, а одинокого мальчика, которому не хватает материнской любви. В этом — вся суть. Не в скандале, не в фото, не в сплетнях, а в том, что ребенка вычеркнули из жизни, как ошибку и обузу.

— Ей стыдно, — говорю я после паузы, хоть и не верю в наличие у Гели стыда или мозгов, — или она убегает от себя самой. Но это ее путь. А твой — впереди.

Он вдруг фыркает, сгорбившись и направляясь к двери:

— Бля, давайте я просто уйду, а? А то как-то слишком много всего…

— Можешь уйти, — киваю. — Но, если перед отъездом захочешь поговорить — вот мой номер.

Быстро вырываю страницу из блокнота и пишу цифры, но подросток не решается взять листок, только задерживается у выхода не оборачиваясь: