Книга Измена: Заполярный Тиран, страница 30 – Магисса

Ярость Родиона, достигнув своего пика в момент унижения Платона передо мной, не схлынула мгновенно, но трансформировалась. Горячее, слепое бешенство уступило место чему-то более холодному, расчетливому и оттого еще более страшному.

Он тяжело дышал, глядя сверху вниз на распластанного на полу ученого, который все еще пытался что-то лепетать о своем беспокойстве, но слова застревали у него в горле под тяжелым, презрительным взглядом хозяина дома.

Казалось, Родион на мгновение задумался, взвешивая варианты.

Унизить Платона дальше? Избить? Вышвырнуть на мороз? Но нет. В его глазах мелькнул иной огонек — огонек хищника, обнаружившего неожиданную, пусть и мелкую, добычу, которую можно использовать. Идея Платона как «соперника» была для него, очевидно, смехотворна, но сама ситуация, сам факт того, что кто-то осмелился проявить интерес к его «собственности», давал ему новые рычаги.

Он выпрямился, брезгливо отряхивая невидимую пылинку с рукава своего кашемирового костюма. Жестом подозвал двоих охранников, до этого незаметно возникших в дальнем конце холла, словно тени. Лидия оставалась на своем посту у лестницы, ее лицо было непроницаемо, как всегда.

— Уберите его, — бросил Родион охранникам, кивнув на Платона. Голос его снова обрел властную ровность. — В подвал. И проследите, чтобы не шумел. Свяжите, если понадобится.

Платон вскинул голову, в его глазах блеснул ужас осознания.

— Нет! Пожалуйста! Не надо! Я уйду! Я все понял! Я никому ничего…

Но его слова потонули в пустоте. Охранники, не говоря ни слова, подхватили его под руки, бесцеремонно поднимая на ноги. Он попытался упереться, но его сопротивление было слабым, жалким. Его потащили прочь из холла, к неприметной двери, ведущей в подвальные помещения дома.

Родион проводил их взглядом, потом повернулся ко мне. На его лице застыло выражение холодной удовлетворенности. Я сидела в кресле, сжавшись, стараясь изобразить испуг и растерянность, хотя внутри все похолодело от предчувствия новой беды.

— Не волнуйся, дорогая, — сказал он с той же фальшивой, снисходительной «заботой», которая стала теперь его излюбленной маской в общении со мной. — Я его не трону. Пока. Этот очкарик… может, еще пригодится. Пусть посидит, подумает о своем поведении. А ты иди к себе. Отдыхай.

Он говорил так, словно речь шла о провинившейся собаке, которую заперли в чулане, а не о живом человеке, только что лишенном свободы по его прихоти. Я молча кивнула, поднялась, чувствуя слабость в ногах, и под бдительным взглядом Лидии побрела к лестнице, ведущей наверх, в мою позолоченную клетку.

Позже, кажется, на следующий день — время здесь сливалось в один бесконечный серый поток полярной ночи, — я стала случайным свидетелем разговора Родиона по телефону в его кабинете. Дверь была не плотно прикрыта, и я, проходя мимо по коридору (меня выпустили «проветриться» под надзором Лидии), замерла, услышав его голос, на этот раз спокойный, деловой, но оттого не менее зловещий.

— … да не нужен он мне сам по себе, пойми, — говорил Родион кому-то на том конце провода, вероятно, начальнику своей службы безопасности. — Обычный научный сотрудник, пыль. Кто его будет искать всерьез? Университет? Поднимут небольшой шум для проформы, напишут пару запросов… Коллеги поволнуются недельку. Думаешь, кто-то будет рисковать репутацией или финансированием ради этого очкарика? Пара бумажек с портретом Франклина заткнет рот любому декану, если понадобится. Мы это уже проходили.