Книга Пташка Барса, страница 133 – Ая Кучер

В этом и суть моей позиции. Я не медиатор. Я гарант. Стена, которую никто не смеет пнуть, чтоб не сложить себе ебучий череп.

Мои условия жёсткие, без права апелляции. Нарушишь перемирие – улетишь в чёрный мешок.

Джураев – как обычно, сука, играет в спокойствие. Тянется к кружке, прихлёбывает кофе, будто на завтраке у мамки.

Хуй там. Он считывает. Ждёт, когда Плахов дрогнет.

А Плахов – тот вообще закуривает с видом человека, которому похуй. Тлеющий бычок, еле заметная дрожь в пальцах.

Выдержку щупают, нервы трогают, как струны. И ведь, сука, причина всей этой их ненависти – какая-то хуйня.

То ли девку не поделили. То ли она их наебала, и теперь они из принципа хоронят бизнесы друг друга.

— Ты пиздец как постарел, – хмыкает Плахов, подаваясь чуть вперёд. – Не удивительно, что тебя Ева кинула.

Ну вот. Понеслась.

Значит, всё-таки девка виновата.

— Она никогда интеллектом не обладала, – парирует Джураев. – Подходит тебе.

— Аккуратнее, – бросаю. – Правила вы знаете. Без оскорблений.

Оба морщатся. Как дети, у которых конфетку забрали. Но кивают.

Бля, как же приятно.

Честно. Прям по венам щекочет, когда такие ублюдки сидят напротив друг друга, а я – между.

Потому что никто другой не смог бы удержать этих псов от разрыва глоток. А я – могу. И они это знают. Видят. Чувствуют.

В этом власть.

Когда самый свирепый зверь при тебе язык прикусывает. Когда щёлк пальцами – и разлетаются те, кто вчера считались неприкасаемыми.

Но, сука, как же бесит их тупость.

Вот сидят два авторитета, две головы, две легенды. Вместо того чтоб мозги сложить, чтобы общего врага раздавить, который их людей методично выкашивает, они хуйнёй страдают.

Начинается. Только разговор тронулся с мёртвой точки – и сразу, блядь, разнос. Вот буквально пару фраз успели друг другу кинуть.

Обсудили пару вариантов, как вытравить эту крысу из системы. Явно кто-то сливает. Кто-то из своих.

Но по одиночке ни один не тянет – информации мало, зацепок ещё меньше. А вот вместе… Что-то, может, и выйдет.

— Я тебе говорю, что это залётные! – голос Джураева хлёсткий, с нажимом. – Не городские. Они с улицы, не из круга.

— Да ёб твою мать! – рявкает Плахов, взрываясь.

— Ты какого хера мою мать приплетаешь?!

Сука. Джураев – восточный мужик старой закалки. Там «мать» – это святое.

Я подаюсь вперёд. Говорю спокойно, но с тем нажимом, от которого даже у бывалых языки отсыхают:

— Без матов. И оскорблений.

— Да это просто фраза! – Плахов отмахивается. – Чё ты зарубился? Думал бы лучше о том, что твой груз отжали.

— Я сам решу, о чём мне думать, – отрезает Джураев. – Ещё раз мать мою вспомнишь – язык отрежу.

И всё. Вот оно. Вибрация, как от натянутой струны. Сейчас – дёрни, и всё полетит.

Я выдыхаю носом. Руки сцеплены на столе. Не двигаюсь. Каждый взгляд просчитываю.

Я напряжён. В каждой мышце. Внутри – сжатый пружиной зверь. Пламя – вот тут, под кожей.

Я тянусь к кружке, делаю глоток. Горький чай. Без сахара. Как надо.

— Ладно, – говорю. – Закончили базар про семьи. Возвращаемся к делу. Крыса есть. И она играет не на вас, а против вас обоих. Если не найдёте способ работать вместе – вас по одному и похоронят.

Молчание. Потом короткие кивки. А я ловлю на себе взгляды обоих. Не просто так. Присматриваются.

Понимают, что сегодня здесь не они главные. И никогда уже не будут.