Книга Пташка Барса, страница 135 – Ая Кучер

Голос разносится эхом. Жёсткий. Командный. Без вариантов.

Плахов дёргается. Его пальцы сжимаются в кулаки, руки поднимаются не сразу – рывками, будто его тянет назад ярость

Джураев тоже поднимает руки. Медленно. Показательно. Но плечи напряжены, тело готово сорваться.

Он делает шаг в сторону, словно ищет угол атаки. Глаза не отрываются от Плахова ни на секунду.

Они оба на грани.

— Сейчас, – рявкаю, и голос летит по складу, как выстрел. – Мои, блядь, правила действуют! Хотите ещё одного игрока против вас? Я, сука, организую!

Слова вылетают из меня хлёстко, как пули из обреза. По цели. Без рассеивания. По глазам вижу – попал.

Плахов оскаливается, будто я ему в душу нассал, Джураев сводит челюсть, как пёс на цепи.

Бахтияру больше не приходится заламывать Плахова. Он выпрямляется, переводит дыхание.

Я чувствую, как его плечи сбрасывают груз. Полсекунды, и он снова в стойке – как автомат на предохранителе.

Отлично, блядь.

Один пиздец решили.

Осталось ещё десятка два минимум.

Сердце бьётся как молот. Грудь распирает. Плечи сведены, челюсть будто сваркой сжата. В затылке пульсирует.

Я весь – на грани срыва. Гнев зудит под кожей, как чесотка. Думаю, как всё разрулить.

Пульс толчками отдаёт в шею. Нервы – струны, на которых кто-то играет бритвой.

Никаких больше кружек, нахуй. Из картонок пить будут. Уже один ебанат бутылкой с водой бросил.

Теперь только в пластиковых приносят. Походу, и всё остальное пластиком заменить придётся.

— Делаете так, как говорю я, – рычу.

Плахов медленно проводит ладонью по лбу. Вся морда в крови. Фарфоровая крошка на виске, потёки по щеке.

Джураев кривится. Губы дёргаются, плевок со свистом уходит в сторону. Матерится на своём, но я и без перевода понимаю: хочет вгрызться в глотку Плахова прямо сейчас.

— Вы помните правила? – произношу чётко. – Нарушили мои законы – я лично вас урою. Жизнь забрать вправе.

— Вот и забирай, – плюётся Плахов. – Или я сам. С радостью с этого ублюдка шкуру спущу.

— Спустишь?! – взрывается Джураев. – Да ты лох, который…

— ЗАТКНУЛИСЬ НАХУЙ!

Даже охрана поджимается. Воздух тяжелеет. Пахнет кровью, металлом, страхом.

Смотрю на них. Оба дышат тяжело. Оба готовы рвануть.

Всё херачит внутри. Адреналин в крови – как кипяток в шприце.

— Значит так, – веду челюстью. – Правила вы нарушили оба.

— Но…

— Оба! Так что делать будем? Джураев бросил кружку, Плахов – спровоцировал. Мне с двоих спрашивать, и перейдём к стрелянине? Или проглотите претензии и вернёмся к делу?

Напряжение щёлкает по коже. Смерть хлюпает в углу, ждёт своего выхода.

Надо решать. Или сейчас, или будет кровавое месиво, и меня похоронят между ними.

Если не сработает – пиздец.

— Он должен извиниться, – цедит Плахов. – Такое не прощается.

— Ты мою мать упомянул! – взрывается Джураев. – Мой род задел!

— Да я твой род…

— Брейк! – рявкаю. – Вы оба должны друг другу извинения. Зачтём задолженность и никто никому не должен!

Молчание. Густое, как кровь в воде. Я чувствую, как каждый взгляд режет по шее. Но никто не двигается.

Джураев шмыгает носом, мотает головой. Губы сжаты, но не рвётся вперёд. Плахов тоже не двигается. Щёлкает костяшками пальцев, но молчит.

Глухое, вязкое, натянутое молчание расползается по комнате, как дым от тлеющей тряпки.

Ни Плахов, ни Джураев не рыпаются. Их лица – выжженные маски злобы и неудовлетворения.