Книга Встречное пари, страница 18 – Татьяна Никольская

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Испуг в них есть. Но сквозь испуг пробивается что-то другое. То самое раздражение, которое я видел раньше. И, чёрт побери, смущение. Яркое, жгучее смущение, от которого её щёки заливает густой румянец.

Злость от собственной реакции находит выход. Я цежу сквозь зубы:

— Сотрудникам «Apex Grand» полагается смотреть под ноги. Или у нас тут детская площадка, и я что-то пропустил?

Я жду, что она пробормочет извинение, покраснеет ещё сильнее и бросится собирать бумаги. Но она не делает этого. Она замирает. Дышит, глядя на меня. И вдруг — её губы, эти пухлые, некрашеные губы, складываются в подобие улыбки. Не испуганной. Саркастической.

— Простите, — говорит она, и её голос не дрожит. — Видимо, гравитационное поле некоторых начальников сильнее земного. Тянет, знаете ли.

Тихо. Чётко. Идеально прицельно.

Я замираю. Совершенно. Всё внутри меня обрывается. Гнев, раздражение, ярость — всё стихает, смывается одной этой фразой. Гравитационное поле начальников.

Это гениально. Это нагло. Это смешно. Это чертовски умно.

Никто. Никто так со мной не разговаривал. Никто не смел. Не смел перевести физическое столкновение в шутку, да ещё и с таким намёком на мою… что? Всепоглощающую значимость? Давящую мощь? Она посмела пошутить. Над ситуацией. Над моей колкостью. Надо мной, в конце концов.

Я смотрю на неё. Она уже не смотрит на меня, а присела, собирая бумаги. Её руки слегка дрожат — адреналин, не иначе. Но спина прямая. Она только что выиграла дуэль. И знает об этом.

Я не могу просто так уйти. Это будет бегством. Но и ответить мне нечем. Её парирование было настолько совершенным, что любой мой ответ будет выглядеть глупо. Я фыркаю — небрежно, будто её слова ничего не стоят, — разворачиваюсь и ухожу, оставив её одну с её бумагами и её «гравитационными полями».

Весь день фраза звенит у меня в голове. «Гравитационное поле». Чёрт возьми. Каждая мысль о ней, о её пульсе под моими пальцами, теперь сопровождается этим эхом. Она не просто умная. Она острая. Как бритва. И эта острота режет куда больнее, чем любая покорность.

Вечером я задерживаюсь. Не потому что нужно, а потому что не хочу ехать в пустую квартиру, где единственный звук — это тиканье дорогих часов. Вижу, что свет в её новом кабинете, рядом с кабинетом Игоря, горит. Разумеется. Мать-героиня, вкалывающая до ночи.

Я толкаю дверь без стука. Она вздрагивает и поднимает голову. На её лице — усталость, как тень. И опять это раздражение, которое сменяется настороженностью. Рядом с клавиатурой лежит детская раскраска. Домик, солнце, зелёная трава. И на полях — каракули: «Мамочке».

— Я… документы забыл, — говорю я, и звучит это нелепо. Какие документы? Я ничего здесь не забывал.

Она молча кивает, давая понять, что верит в эту чушь, но не собирается это комментировать.

Мне нужно что-то сделать. Сказать. Но слова не приходят. Вместо этого я подхожу к её столу. Сажусь напротив в гостевое кресло. Беру с её стола карандаш — простой, деревянный, заточенный детской точилкой. Она смотрит на меня, не понимая.

Я протягиваю руку и беру её раскраску. Она делает движение, чтобы отобрать, но замирает. Её взгляд прикован к моим рукам.

Я смотрю на этот дурацкий домик с кривыми окошками. И провожу линию. Потом ещё. Небрежно, уверенно. Через тридцать секунд рядом с домиком, на «траве», стоит контур спортивного автомобиля. Угловатый, стремительный, совершенно чужеродный в этом уютном детском мире. Я не умею рисовать. Но я могу схематично изобразить то, что знаю наизусть. Силуэт «Макларена».