Книга Встречное пари, страница 68 – Татьяна Никольская

Снимаю куртку. Иду по коридору бесшумно, как привидение в собственном доме.

Дверь в гостиную приоткрыта. Картина, которую я вижу, навсегда врежется в память.

При свете одного торшера и десятка зажжённых ароматических свечей (её подарок на прошлый Новый год, я их никогда не зажигала) — они. На моём диване. Под моим пледом.

Дима полулежит, без футболки, в домашних штанах. Его рука обнимает за плечи Елену. Она — в моём шелковом халате, сброшенном с одного плеча. Её голова на его груди. Его пальцы лениво перебирают её распущенные волосы.

На столике — бутылка дорогого виски (подарок его клиента, который он «берёг на особый случай»). Два бокала. Тарелка с клубникой (я не покупала). И пузырёк с маслом для массажа.

«Мой день рождения отмечают», — горькая ирония проносится в голове.

Но главное — не это. Главное — атмосфера. Сытая, ленивая, домашняя близость после. Не пойманные на горячем, а устроившиеся. Удобно устроившиеся в моей жизни, на моём диване, в моём воздухе.

На полу, рядом, валяется чёрное кружевное бельё.

Они чувствуют себя в полной безопасности на ближайшие два часа. Хозяевами.

Я делаю шаг. Скрип половицы.

Два лица, озарённые пламенем свечей, поворачиваются ко мне. Сначала — оцепенение. Полное непонимание, как в их идеальный мирок могла ворваться реальность. Потом у Димы — паническая, животная вина. У Елены — испуг, быстро сменяющийся наглой защитой.

Молчание. Оно громче музыки, гуще запаха свечей.

— Маша... — хрипит Дима, пытаясь сбросить с себя Елену, как одеяло.

— Молчи, — говорю я тихо. Голос режет тишину, как лезвие по шёлку. Я смотрю не на него. Я смотрю на Елену. На МОЙ халат на её плечах. На её бельё на МОЁМ полу. — Ни слова.

Разворачиваюсь и ухожу. Не хлопаю дверью. Закрываю её мягко, с тихим щелчком замка. Этот звук — громче любого крика. Это звук конца.

Спускаюсь к Андрею. Сажусь в машину. Он смотрит на моё лицо и всё понимает.

— Всё, — говорю я, и это единственное слово, на которое у меня остались силы. — Всё кончено. Вези меня к маме. К детям.

Он заводит двигатель, и мы уезжаем. Я не оглядываюсь на окна своей квартиры. Там уже не мой дом. Там — могила. А у меня есть дети. И теперь — война.

Тишина в евродвушке мамы не мирная. Она напряженная, пропитанная запахом старой мебели, вареной картошки и несбывшихся надежд. Тридцать шесть квадратных метров вселенской тоски.

Дети спят на раскладном диване в гостиной, прижавшись друг к другу. Я лежу на маминой кровати за тонкой перегородкой и слушаю её дыхание. Ровное, уставшее. Каждый её выдох кажется мне упрёком. Она не сказала «я же говорила» вслух сегодня. Но это висит в воздухе. В каждом её взгляде, в каждом её жесте, когда она уступает мне место у плиты или молча протягивает Саше ещё одну котлету. Её молчаливое «видела я этого твоего Димку» страшнее любой истерики.

Утро начинается не с кофе. Оно начинается с битвы за раковину, с шёпота детей («мам, а где мой конструктор?» — «он в той квартире, сынок»), с вздоха мамы, когда Настя проливает молоко.

— Нервы у них, — говорит мама, вытирая лужу тряпкой. — Дети всё чувствуют. Я же предупреждала, сначала сделай карьеру, потом детей рожай. А раз уж детей завела, нечего было семью на работу менять. Мужчине его пространство нужно. Занялась бы семьёй как следует, глядишь, и не смотрел бы на сторону.