Книга Ты станешь моей, страница 19 – Кейт Морф

Они — его крылья. Сломанные, но все еще торчащие, как напоминание, что он когда-то умел летать.

В глазах мальчика ни слез, ни надежды, только воля. Перед ним — десятки воронов, которые взлетают в небо, разрываясь в черную вуаль.

И ниже латинская фраза, написанная в готическом стиле:

«Ex cineribus resurgam». (Из пепла восстану.)

Этот эскиз стал моим выстрелом прямо с сердце.

— Это ты, Артём, — тихо сказал тогда друг. — Не жертва. Не герой. А выживший.

И я кивнул.

— Делай.

С тех пор на моей спине живет тот мальчишка.

В дверь звонит колокольчик.

— Лера! — орет Пират. — У тебя там руки есть? Я занят!

В мастерскую входит его сестра. В длинном сарафане, с рюкзаком через плечо. Щеки чуть розовые, волосы растрепаны.

Она видит меня и на полсекунды ее глаза светятся, а потом она тушит этот свет.

— Привет, — выдыхает девчонка, ставя папку на стойку.

— Чё это? — спрашивает Пират, вытирая руки полотенцем.

— Афиши выставки. Я участвую, как и половина нашего потока. Если хочешь, повесь в зале. Может, кто-то из клиентов придет.

Пират хмыкает, а я медленно поднимаюсь и подхожу ближе. Просто взглянуть от скуки.

И вдруг…

На одной из афиш изображен странный и тревожный рисунок. Сломанные линии, цвет зеленый, ядовитый, тянущий за собой.

Подпись в углу: А. Ермолова.

Дыхание сбивается.

— Где будет выставка? — хриплю я.

Лера моргает.

— В фойе универа. Она будет открытая, так что любой может прийти.

Аня

В фойе университета пахнет клеем, бумагой и свежей краской. Все как обычно на выставке — чьи-то распечатанные работы висят чуть криво, у кого-то провисли планшеты, кто-то шепотом спорит о композиции, и в воздухе висит сладкое напряжение: вдруг заметят? вдруг поймут?

Я стою перед холстом Ники. Она сказала, что написала это «просто так», на эмоциях, но я-то знаю — в каждом мазке крик. Ника влюблена в друга своего старшего брата. Безответно и безнадежно. Так, как любят только один раз, когда еще не умеешь иначе.

На холсте изображена фигура парня, он стоит спиной к зрителю. Он находится на границе света и тени. Перед ним — дорога, уходящая в бесконечность, а за спиной — пустота. Пугающе белая, будто стертая. И над всем этим висит тусклое солнце. Я чувствую, оно не греет.

Картина не подписана, но в ней читается вся Ника.

Я делаю шаг ближе, я смотрю на одиночество. Тихое и без истерики. Холодное, как чашка остывшего чая в забытом уголке комнаты. Как слова, которые не произнесли.

Где-то в углу выставки смеются ребята с нашего курса, кто-то снимает видео на телефон, кто-то делает селфи на фоне чужих работ.

А я думаю об Игоре.

Он лежит в больнице, у него сломана челюсть, легкое сотрясение и ушибы. Всем он сказал, что на него напали хулиганы. А я промолчала. Просто кивнула, подтверждая его слова и держа его за руку. Я видела, как он пытался спрятать свою боль перед своими родителями.

— Ты не должен был идти туда, — прошептала я тогда, оставшись с ним наедине.

Он лишь усмехнулся уголком разбитой губы:

— Надо было.

Я не стала говорить с ним о своих чувствах, сейчас ему нужно поскорее поправляться. Ему надо писать диплом, а теперь он вынужден проваляться в больнице.

— Сильная, да? — раздается рядом знакомый голос.

Я вздрагиваю и поворачиваюсь к Нике. Она смотрит на свою картину, как на старую рану — с принятием, но без прощения.