Книга Левая рука ангела, страница 26 – Валерий Шарапов

— Узнал? Что? Личность Ручечника? – задумчиво протянул Дядя Степа…

Ревизор любил дождь, серость и слякоть. Они напоминали ему, что мир этот тонет в грязи, мерзких желаниях, убогих страстях и низких страстишках. Мир тонет во зле.

А еще во тьме, через дождь и слякоть, легко двигаться между домами и людьми, быть незаметной тенью, выслеживать жертву и в удобный момент бросаться на нее.

Выслеживать Ревизор любил. Пусть в этом и есть что-то низменное, от диких предков, охотившихся на оленей и шерстистых носорогов, но в подобном порыве вибрировала необузданная исходная суть человека, данная ему Господом.

На охоте Ревизор становился совершенно другим, будто перестраивая саму свою телесную основу. Он не ощущал ни холода, ни жары. Мог стоять неподвижно столбом, а мог двигаться стремительно, как кошка.

Вот и сейчас Ревизор не знал ни устали, ни голода. Он должен был выследить свою жертву.

Но жертва куда-то делась. Будто почуяла опасность и теперь скрывается.

Но нет, от Ревизора не убежишь. Потому как ведет его Глас и благословение.

Тот человек – Зло. Он должен погибнуть. Как погибли уже многие.

Жалел ли Ревизор кого-нибудь? Жалел, конечно. До боли в груди. До рыданий. Жалел, что жертвы лишены благодати божьей и способны лишь на то, чтобы умереть от его руки.

Рука, рука, рука. Символ, наказание и сила.

Ревизор выбрал точку в подъезде выселенного дома – отсюда можно было вести наблюдение за подъездом. Здесь гуляли сквозняки, дождь залетал в разбитое окно. И лицо овевала благословенная прохлада.

Посланник готов был ждать час, неделю, год. Почему? Потому что с Гласом свыше и предназначением не шутят.

Внизу что-то зашуршало. Наверх по ступенькам кто-то поднимался. Послышались громкие развязные голоса, смешки, переходящие в лошадиный ржач… Ох, как не вовремя.

Это были два типичных представителя неистребимого племени московской шпаны – в кепочках на дурных головах и с бутылкой в кармане. Один крупный, массивный и тупой на вид. Другой – мелкий заводила, подвижный, как мангуст. Типичная гопота – задиристая и глупая. Были бы поумнее – сразу сделали бы ноги, увидев фигуру в мокром брезентовом плаще.

— О, дядя заблудился! – захихикал заводила. – В нашу берлогу забрел. Оплатить бы за посещение, а, дядь.

— Как в кинотеатре, – залыбился крепыш.

— Вход рубль. Выход – десять. Ну ты чего, не свой, что ли. Басурманин… Дай копеечку на портвешок, а мы тебе нальем, – начал глумиться заводила – в полутьме его было видно плохо, но от удачно упавшего луча уличного фонаря сверкнула его металлическая фикса.

В груди Ревизора начало подниматься благородное негодование, которое уже было готово толкнуть его к действию.

— Вы выбрали хороший вечер, чтобы умереть, – пафосно изрек он.

Вытащил руку из-под плаща – ее оттягивал компактный и тяжелый мясницкий топорик, прошедший с ним через много лет и испивший немало крови.

— Атас, Бизон! – даже не крикнул, а прохрипел заводила, когда надо, соображавший достаточно быстро.

Шпанята сломя голову ринулись вниз по ступенькам. Своей трусливой шкурой инстинктивно ощутили, что всего лишь на сантиметр разминулись со смертью. Что их не пугали, им не угрожали топором. Их просто собирались убивать.

Ревизор смотрел им вслед с досадой. Внутри все подводило от сладостной мысли о том, как хорошо и волнительно впилась бы отточенная, вычищенная до зеркального блеска сталь в их птичьи горла. Как нечестивцы корчились бы. А он стоял над ними и оплакивал бы их несуразную и страшную судьбу, моля Бога, притом совершенно бесполезно, о снисхождении к ним. Таких Бог не прощает. Таких Бог жжет божественным пламенем.