Книга Дядюшка Эбнер, мастер отгадывания загадок, страница 51 – Мелвилл Дэвиссон Пост

Братья Вулф жили вдвоем, поэтому их окружал ореол тайн, обрастающих мрачными подробностями с каждым новым рассказчиком – об этом позаботилась фантазия негров. В том, что вход в поместье был запрещен, многим виделось очарование и захватывающий привкус приключения.

Братья разительно отличались друг от друга. Адам был вспыльчив, его крики и проклятия, его грубые манеры наводили ужас на негра, проходившего ночью мимо, или на мальчишку, застигнутого сумерками по дороге домой. Но Бентон вел свои дела тихо, со смиренными манерами и хоть немного интересовался мнением других. И все же негру и мальчишке-сорванцу этот брат почему-то внушал еще больший ужас; возможно, потому, что он заказал себе гроб и держал его дома вместе с одеждой для погребения. Казалось жутковатым, что он так готовился к собственной кончине и так торговался за погребальные принадлежности, не желая уступить ни шиллинга. И все же, держа под боком эти ужасные вещи, старик, похоже, вовсе не собирался умирать. Иногда он говорил, потирая руки и словно смакуя, о том времени, когда ему предстоит завладеть всей землей, поскольку он моложе брата и, по всем правилам, должен его пережить.

У двери и в доме, заполонив весь холл, собралась толпа; люди толкалась локтями, охваченные жгучим любопытством, которое утоляли, жадно разглядывая все вокруг.

Девушка хотела остаться на крыльце, откуда могла видеть древний сад, рощу и все тропинки и уголки, бывшие страной чудес ее детства, но Эбнер попросил ее войти.

Рэндольф быстро отвернулся от покойника, но мой дядя с девушкой некоторое время стояли у гроба. Края лица усопшего и его челюсть были изрешечены птичьей дробью, но глаза, острый нос и лоб остались целы; твердые черты, не затронутые лишившим его жизни выстрелом, говорили о буйной натуре. Он лежал в погребальной одежде в гробу, который Бентон Вулф приготовил для себя… Вот только, покупая одежду, о перчатках старик забыл. И теперь, готовя брата к публичным похоронам, поскольку никто другой не захотел прикасаться к телу Вулфа, он натянул на руки покойного то, что смог найти в доме, – пару старых вязаных перчаток. Проеденные молью дырки в них были тщательно заштопаны, как будто Бентон изо всех сил старался придать брату наилучший вид.

Этот маленький штрих растрогал девушку до слез, так уж странно устроено женское сердце.

— Бедняжка! – сказала она.

Из-за такой мелочи, как перчатки, Джулия готова была забыть обиду, причиненную ей покойным и его братом, потерю родного дома и свои долгие страдания. Крепче сжав руку Эбнера, она промокнула глаза платочком.

— Мне жаль его, – сказала она. – Жаль оставшегося в живых брата. Это так трогательно.

И Джулия показала на старые, грубые перчатки, так неумело заштопанные. Но мой дядя как-то странно посмотрел на нее сверху вниз – холодно и непреклонно.

— Дитя мое, – сказал он, – у этих перчаток есть одно любопытное достоинство, которое касается тебя. Возможно, оно коснется также человека, который натянул их на руки брата. Давай поднимемся и повидаемся с тем человеком.

И Эбнер окликнул судью:

— Рэндольф, пойдем с нами!

Судья обернулся.

— Куда?

— Видишь ли, это дитя плачет при виде перчаток на руках покойника, и я подумал, что, может быть, старый Бентон тоже поплачет над ними и, смягчившись, вернет то, что украл.